Судный день (ЛП)

— Я хочу, чтобы ты кричала до боли в горле. А потом, я хочу, чтобы ты плакала, — сказал Грей со стоном. Он засунул внутрь один палец, потом два, три, раздвигая меня, растягивая до боли.
Я открыла рот, чтобы закричать, но меня заглушил член Линкольна. Его пальцы крепко держались за толстое основание, а он терся своей набухшей головкой о мои губы, затем о мой язык. Металлические шарики царапали мои зубы.
— Обхвати мой член своим красивым ротиком.
Я втянула его в себя.
— Это моя девочка, блядь, — он отпустил себя, затем вошел до упора. Он отдавал все, каждый дюйм, а я брала. Я брала и брала, потому что ему нужно было это — владение, утверждение. Он процветал от этого. Это подстегивало его входить глубже, толкаться сильнее. Его пальцы запутались в моих волосах, удерживая мою голову неподвижной, чтобы он мог трахать меня именно так, как хотел. Он откинул голову назад. Я смотрела, как его адамово яблоко покачивается в колонне его татуированного горла. Видеть Линкольна таким, потерянным в своем удовольствии, диким и бесстыдным, было одной из самых сексуальных вещей в мире.
Я бесстыдно прижималась к горячему, скользкому рту Грея.
— Такая чертовски жадная, — сказал он, касаясь моей киски.
Мягкое жужжание вибратора прорвалось сквозь воздух, когда его язык погрузился внутрь меня. Я хотела закричать, выкрикнуть его имя, когда вибрация коснулась моего клитора, но Линкольн был диким зверем, трахающим мое горло. Это была одна большая битва похоти и обладания, хотя они оба владели каждым дюймом меня. Я стонала на члене Линка и извивалась на лице Грея. Святой. Черт.
Грей лизал все вокруг вибратора, затем вернулся к моей дырочке, погружая свой язык внутрь, а затем проводя им вверх и вниз по моей щели. Я чувствовала движения, когда он расстегивал и снимал брюки, слышала звук кожи о кожу, когда он сжимал в кулаке свой член. Линкольн подвигал бедрами, раз, два, а затем вошел в меня до самого горла, задержавшись там с рыком, когда кончил. Я глотала его, пульс за пульсом, пока его хватка на моих волосах не ослабла. Его голова откинулась назад, чтобы посмотреть на меня, когда он вынул свой член из моего рта. В одно мгновение Грей оторвал меня от своего лица и насадил на свой член. Он задвигал бедрами, впиваясь в меня.
— Отпусти меня, голубка. Покажи мне, как я заставляю тебя кончать.
Это было оно. Это было разрешение, которого мое тело искало с тех пор, как они оставили меня одну перед свадьбой. Я прижалась к нему, прижимаясь клитором к его телу.
Рука Линкольна снова была в моих волосах.
— Сделай это, птичка.
Все вокруг было затуманено, размыто и расфокусировано. Искры удовольствия усеивали мое зрение. Мое тело напрягалось все сильнее и сильнее, пока я наконец не превратилась в лужицу жидкого тепла.
— Да, блядь. Вот так, — прорычал Грей, а затем он растаял вместе со мной.
Я упала вперед на его грудь, целуя его шею, пока переводила дыхание и смотрела, как Линкольн заправляет обратно в брюки. Я улыбнулась, прижавшись к коже Грея, понимая, что эта комната когда-то была кабинетом Уинстона. Здесь мы начинали.
Я всегда принадлежала Линкольну Хантингтону — с того самого дня похорон моей матери, когда я попросила его бежать со мной, и он согласился. Моя искра нуждалась в его огне. С ним я чувствовала себя свободной, желанной, любимой.
Но я также принадлежала Грею Ван Дорену — с того самого момента, когда он вытащил меня из ванны и взял с меня обещание никогда больше не пытаться покинуть его. Мой хаос нуждался в его покое. С ним я чувствовала себя в безопасности, защищенной, любимой.
Волны всю свою жизнь искали берег, полагая, что там все и закончится — идеальное столкновение воды и песка. Они никогда не понимали, что все это время их вела луна.
Линк был волной, непредсказуемой и ищущей. Я была берегом, грубыми скалами и мягким песком. А Грей был нашей луной, процветающей в темноте и следящей за тем, чтобы мы не сбились с пути.
Мы были тремя частями, каждая из которых была уникальна, и все они были необходимы.
 
В одиночку мы были сломлены.
Вместе мы были целыми.
ЭПИЛОГ 
Год спустя…
Пот покрывал голую грудь и спину Линкольна. Его дикие вопли разносились по воздуху, соревнуясь с музыкой на заднем плане. Я прислонился к дверному косяку своего домашнего спортзала и наблюдал за его спаррингом с Киараном.
Линкольн показал моему сыну, как быть бойцом.
Я показал ему, как быть человеком, которого уважают и боятся.
Лирика показала ему, как быть человеком.
Это было сложно, и я не знал, понимает ли Киаран это в полной мере. Он знал, что Лирика была моей женой. Он знал, что Линкольн — мой друг. Мы не скрывали, кем мы были, но и не афишировали этого. Он был тринадцатилетним ребенком. Я объясню ему, когда он будет готов.
Мы не были идеальными, но мы были настоящими.
— Держи руки вверх. Вот так. Убедись, что ты дышишь, — рявкнул Линкольн, когда Киаран бросился вперед с кулаками, нанеся удар в челюсть Линкольна.
— Может, нам стоит провести следующий спарринг. Я умираю от желания надрать тебе задницу, — сказал я Линкольну.
Он отмахнулся от меня как раз в тот момент, когда Киаран нанес еще один удар.
— Черт, — сказал Линкольн, снимая перчатки и отходя от Киарана. — Думаю, на сегодня хватит, — он нагнулся и взял с пола бутылку воды. — Парень чертовски безжалостен. Я даже не смотрел, — он открутил крышку и сделал длинный глоток.
Это мой гребаный мальчик.
Киаран поднял перчатки, затем подошел, чтобы вытереть их и убрать, как раз когда Лирика подошла ко мне сзади.
— Это не совсем та музыка, которую должен слушать тринадцатилетний мальчик, — сказала она, хотя это был последний альбом ее отца.
Линкольн сделал еще один глоток воды и допил ее, подходя к дверному проему. Прежде чем заговорить, он увеличил громкость своего телефона.
— Он живет с мачехой и двумя ее мужьями, а ты беспокоишься о его музыке?
Она оскалилась.
— Пошел на хрен.
Он усмехнулся.
— Пойдем, поможешь мне.
— У нас собрание Братства через три часа. Что бы ты ни собирался делать, тебе нужно сделать это в душе, — я ухмыльнулся, обхватив рукой талию Лирики, а затем наклонился к ее уху. — А когда мы вернемся, ты будешь моей.
Линкольн бросил мне свое потное полотенце, а затем подмигнул Лирике.
— Иди, — сказал я ей. — Мне нужна минутка с Киараном.
Она наклонилась и нежно поцеловала меня в губы, а затем вышла вслед за Линкольном из комнаты.
Киаран выбросил перчатки в мусорное ведро, взял полотенце для лица и шеи, а затем встретил меня у двери.
— Давай. Пойдем со мной, — я перекинул руку через его плечо.
Снаружи листва только начинала разворачиваться. Воздух был хрустящим и прохладным. Солнце начало исчезать в ночном небе, уступая место луне. Удивительно, как это сработало, как каждый из них знал, что он именно тот, кто нужен земле в нужное время. Они грациозно уходили с дороги, чтобы другой мог получить свой момент, ни один из них не пытался затмить другого. Один процветал во тьме. Другой делал так, что его присутствие невозможно было игнорировать. И время от времени, в редких случаях, они сходились в столкновении космического масштаба. Они делили землю, и земля от этого становилась только лучше.
Я поднял правую руку с плеча Киарана. Кольцо на моем третьем пальце сверкнуло в угасающем солнечном свете.
— Однажды ты будешь носить такое же кольцо.
Кольца были новыми, это был физический символ, который мы с Каспианом придумали для членов Братства. Они были из чистого золота с выгравированным на лицевой стороне инициалом каждого мужчины и гладким кусочком обсидиана, вставленным в кольцо. Это была одна из многих вещей, которые мы изменили за последний год.