The Kills (СИ)

«Может уйти отсюда прямо сейчас? Но я ведь обещал посещать сеансы».
— Не поставь он мне условие, я бы не стал тем, кем являюсь, — нервно притопываю ногой синхронно с ответом.
— Уверены? — вторит доктор.
— Вы другие слова знаете? — беседа становится агрессивной. — Ваша фамилия не Менгеле? Разговор с вами настоящая пытка.
Внезапно доктор совершенно искренне улыбается на мою шутку.
— Вы могли стать успешным бизнесменом и без участия в военных действиях, — проговаривает она уже более мягко.
«Она меня провоцирует что ли?»
— Послушайте, — кидаю короткий взгляд на наручные часы. Сеанс почти закончен. — Таковы были условия доступа к моему счету. Они с мамой всю жизнь пахали, как проклятые, собирая эти деньги. Он должен был удостовериться, что я не спущу их на ветер и в состоянии быть ответственным, — сдержанно выдаю факты своей биографии, поправляя манжеты пиджака.
— Вам было двадцать лет, когда вы отправились на службу по контракту. Совсем юны, — мне показалось, в ее тоне появилось немного жалости.
— Вполне себе взрослый, — отмахиваюсь, с нетерпением ожидая конца нашего дурацкого разговора.
— Скучаете по Ираку? Возможности выплеснуть агрессию?
«Ха. Я и не заметил, как она подвела разговор к этой теме».
— Считаете, мне это надо?
— Можно найти альтернативу.
— Альтернативу?
«Какую в жопу альтернативу?»
— Спорт. Бокс, например, — придумывает женщина ответ, рассматривая стены за моей спиной.
— Я все ещё не понимаю, за что заплатил такие деньги, — раздражаюсь в очередной раз.
— Думаю, на сегодня наш сеанс окончен, — вдруг обрубает доктор. — До следующей встречи.
Следующая встреча. Да будь моя воля, я бы сюда ни за что в жизни не вернулся.
***
Я снова оказался в этом кабинете. Как это вышло? После тех сеансов я дал себе слово ни ногой сюда. К чему мне эти бестолковые беседы за такие баснословные деньги? Зато меня, вроде как, слушают. В отличие от остальных людей, но им я и не плачу. Какое им дело до моих проблем?
Я рассказал доктору о произошедшем во всех подробностях, не щадя ее психику и чувства, если они у нее есть конечно. Выслушав мою историю, она встаёт с места, идёт к рабочему столу и останавливает стрелку метронома, даря так любимую мной тишину.
— Вас есть кому поддержать? — сочувственно спрашивает женщина, опускаясь обратно в свое кресло.
— Родители, — делаю паузу раздумывая, — друзья. Но эта поддержка, — я обреченно хмыкаю. — Дежурные фразы. «Все будет хорошо», «Держись», «Ты справишься». Такое дерьмо.
— Поэтому вы здесь? — она наклоняется, подталкивая мне коробку с салфетками.
— Я не поплакать пришел. Мне нужны свободные уши, — честно признаюсь, выливая неприглядную правду.
Что я поделаю, если меня никто не слушает, а проговорить свое состояние мне смертельно необходимо, иначе лопну от перенапряжения.
— Расскажите о своей невесте. Какая она? Почему именно она вас привлекла? — Либо мне кажется, либо ей и правда интересно.
О таком меня ещё никто не спрашивал.
«Мадам невозмутимость мне сочувствует?»
— Она не клеилась ко мне, как все девушки вокруг, — захожу с неожиданной даже для себя стороны. — Мы познакомились в общей компании. Знаете, как бывает, — слегка улыбаюсь, вспоминая нашу встречу. — Кто-то позвал кого-то, друзья, подруги. Нас представили, а я даже внимания никакого по началу не обратил, — положил голову на подголовник и уставился в идеально белый потолок. Так словно было проще говорить. — Подумал, наверное очередная девушка, которая сразу после знакомства весь вечер будет не отлипать от меня. Не люблю навязчивость в людях. А она возьми, да начни меня игнорировать. Совсем. Сидела с подругами, щебетала о своем, даже не смотрела в мою сторону. Вот это был вызов, я-то к такому не привык, — я сделал паузу, помолчав. — Она отказалась дать свой номер. Представляете? Вредина, — тяжёлый ком подступил к горлу. — Я практически помешался на ней. Взял номер у ее друзей. Писал ей как маньяк постоянно, — запнулся от своей собственной формулировки. — Обхаживал, — продолжил после короткого вдоха, беря состояние под контроль, — постоянно напоминая о себе. В какой-то момент она сдалась, согласилась на свидание. Назвала меня самоуверенным засранцем, — улыбка сама собой расползлась на лице. — Мне снятся кошмары, точнее один. Каждый день, — прервал я свою ностальгию. — Это я виноват. Не нужно было хранить ежедневник на столе на виду, — я прикрыл глаза на минуту. — Иногда мне кажется, что всё это не со мной. Не взаправду.
 
Тьма, поглощавшая меня долгие месяцы и изгоняемая всеми силами из недр души, возвращается обратно после моих слов. Тянет в бездну, опять рождая дурные, опасные мысли. Невыносимо жить на этом свете, допуская хотя бы крошечную мысль о чувствах к кому-либо другому.
— Вы верите в бога? Может, стоит обратиться к вере? Она часто помогает, — предлагает доктор, вырывая меня из траурного молчания.
— Бога нет, — горько констатирую факт.
— Никогда не верили?
— Верил, раньше верил. Мы ходили в церковь по воскресеньям, — закрываю глаза вспоминая. — Забавно, учитывая то, как меня зовут. Может это наказание за моё имя?
— Не думаю, — утешает женщина.
Мне либо кажется, либо она серьезно жалеет меня, и наша беседа более уютная, нежели в прошлый раз. Пока что.
— Ваш военный опыт, — заходит доктор издалека. — Имеет какие-то особенности?
— О чем вы? — открыв глаза, я уставляюсь на собеседницу.
— Вы пытали людей? Или, может быть, пытали вас? — спрашивает она в лоб.
— К чему вам эта информация? — бровь изгибается от удивления.
— Пытки в участке не произвели на вас никакого впечатления, — осторожно поясняет женщина.
— Война — не детский утренник, доктор, — отвечаю без намека на агрессию. — Эти кретины ограничились двумя заходами, — насмехаюсь над полицейскими. — Даже самый трусливый боевик не раскололся бы, а я так и подавно.
— После войны у вас не было психологического расстройства или травмы, — доктор сжимает губы, делая жалостливое лицо. — А сейчас у вас все предпосылки к, как минимум, начинающейся депрессии.
— Вы когда-нибудь любили, доктор?
— Да.
— Тогда я не понимаю, почему вас это удивляет. Я не бездушная и бессердечная машина для убийств, если вам так кажется.
— Это ваши слова.
— Вы точно психолог? — снова раздражаюсь. — Хотя, я уже спрашивал. На войне ты каждый день ждёшь смерти. Любой из твоих товарищей может завтра быть убит. Ты не хочешь этого, но морально готов, — пытаюсь пояснить доктору, как маленькой. — Но ты никогда не готов морально принять тот факт, что смерть может настигнуть твоего любимого человека у тебя дома. Что какой-то псих способен пробраться в твое жилище и превратить твою жизнь в ад. Отобрать у тебя все.
Взгляд женщины становится печальным. На прошлых сеансах такого не наблюдалось, чем я немало удивлен.
— Татуировка, — она бегло осматривает виднеющиеся из-под ворота и рукавов рисунки. — Почему сделали?
— В тот день она высказала мысль о тату, — я вытянул руки, рассматривая обновку на своем теле. — Память.
— Можете сказать, что таким образом пытались прожить свою боль? Через тело? — доктор обвела мою фигуру обратной стороной ручки.
Я молча пожал плечами. Не думал об этом, честное слово.
— Вы не наносили себе других увечий?
— Других?
— Татуировка, своего рода, осознанное самоповреждение.
Тягостное молчание, возникшее в кабинете, ответило за меня лучше любых слов. Я заёрзал в кресле, положение резко стало неудобным, а пейзаж за окном очень интересным. Оказывается, сегодня на улице стояла солнечная погода. Я даже не заметил.
— Послушайте, Люцифер, — огорошивает меня своим обращением женщина. Она кладет записи на стол, снимает очки плавным жестом, накрывая ими заметки. — Сейчас я скажу нечто кощунственное для вас. Говорить буду не как ваш врач, а как человек, — она подается вперёд, чуть склоняя голову на бок и облокачиваясь рукой о подлокотник. — Время лечит. Сейчас вам кажется, будто жизнь кончена и не имеет смысла. Но, — она останавливается, рассматривая меня и давая секунды на осмысление, — вы обязательно встретите ту, которую сможете полюбить вновь.