Жареный плантан

Ладно, мама.
Кара направляется к двери, чувствуя, как Элоиз провожает ее взглядом, выискивая несовершенства, которые можно поправить. Кара знает, что мать мысленно пробегает по воображаемому списку, проверяя, не забыла ли еще какие-то ценные указания и наставления, чтобы ей потом не звонили по поводу задрипанной внешности или неподобающего поведения дочери. Кара оборачивается и говорит, что знает протокол, который внушался ей последние два часа, последние четырнадцать лет. Она уверяет Элоиз, что держит все правила в голове.
12:40
Готова.
 Брэндон и Шейла 
Наш сосед Брэндон был наркодилером. По крайней мере, я так думала; мама же полагала, что он просто испорченный двадцатилетний белый парень со всеми проблемами испорченного двадцатилетнего белого парня. Она объясняла, что его выдают беспокойные движения и мешковатая одежда, а еще привычка кривить рот, имитируя акцент. По ее мнению, он сбежал на Уилсон и Батерст, бунтуя против мамочки с папочкой.
— Возможно, мы обе правы, — говорила я.
Мама качала головой:
— Не похоже, что у него хватит смелости торговать наркотой.
— Да брось. — Я начинала жестикулировать, чтобы успешнее донести свою мысль. — Ему ведь нужно на что-то жить, а к физическому труду он не приучен. А может, он все-таки берет деньги у родителей, — заходила я с другой стороны, — но исключительно на оплату жилья и питание. Допустим, они думают, будто он уехал в город учиться.
Мы строили такие предположения, когда у него в квартире особенно шумели, а это происходило постоянно. Стены здесь были тонкими как бумага, не то что в нашем дуплексе на Белгрейвия-авеню, не говоря уже о бабушкином коттедже. Даже если бы нас нисколько не интересовала жизнь Брэндона, мы бы не смогли остаться в неведении.
Всякий раз, когда я возвращалась домой, а мама уже была там, я стояла у двери, не решаясь переступить через порог и пробегая в уме список своих возможных прегрешений, которые могут вызвать скандал. Иногда я считала до десяти, а в это время двое-трое мужчин с испитыми лицами подходили к квартире Брэндона и барабанили в дверь, пока он не открывал и они не вваливались внутрь. Сразу же после этого начинал грохотать дэнсхолл девяностых, перекрывая все остальные звуки. В подобных случаях Брэндон считал нужным заглушать музыкой общение с гостями. Но даже тогда до нас частенько доносились обрывки ожесточенного спора, и громче всех орал Брэндон:
— Да не, ты чё, не врубаешься? Он брешет, бро. Зуб даю (мать-перемать)! Вы же все мои кореша, разве не так? Друганы! Да что б мне сдохнуть, это наглый поклеп (мать-перемать)!
— Я же говорю, приторговывает, — повторяла я маме. — Дилер, хоть и мелкого пошиба.
Мама признавала, что сам он употребляет. Брэндон был явным тусовщиком. Едва переехав сюда, он в тот же вечер постучал к нам в дверь и любезно сообщил, что к нему будут иногда захаживать несколько товарищей. Мама поблагодарила за предупреждение. После этого за стеной от заката до рассвета регулярно происходили гулянки, и в нашей гостиной постоянно воняло марихуаной. Однажды я поинтересовалась, почему мама не пожалуется на беспокойного соседа владельцу дома, как она делала на нашем прежнем месте жительства. Она окинула меня одновременно утомленным и проницательным взглядом и вздохнула:
— Потому что я устала, Кара.
Сегодня Брэндон ругался с Шейлой. Она давно не появлялась. Брэндон испытывал к ней прямо-таки пугающую страсть, да и она любила его до безумия. Он вышвыривал гостей из квартиры, если они случайно касались ее колена, в бешенстве разбивал какие-то лампы, или вазы, или стеклянные пепельницы. Потом доносились рыдания. Вопли. Дальше они занимались сексом. После этого он ее прогонял. Шейла прорывалась назад, разбив окно и угрожая «вздрючить» другую женщину, если Брэндон вдруг найдет ей замену, а когда он заявлял, что ей слабо накостылять девушке за здорово живешь, Шейла визжала о своей любви. В первый раз я увидела Шейлу в день вселения Брэндона — она была тихой и даже вялой. Блондинка. Маленького роста. Розовая прядь в волосах. Бледная, почти прозрачная, словно она никогда не выходила на дневной свет. Я не могла представить ее в истерическом гневе. Но мы слышали ее завывания каждую ночь. Может, это Брэндон так на нее действовал?
 
Наблюдение за отношениями Брэндона и Шейлы стали для нас с мамой чем-то вроде увлекательной игры. Мы убавляли звук телевизора, чтобы лучше слышать их крики, и сочиняли разнообразные драматические ситуации, из-за которых они могли скандалить. Но сегодня я не хотела гадать о причине раздора — я хотела слушать.
— Ты гребаный сукин сын, Брэндон! Проклятый ублюдок!
— Заткнись, Шейла! В соседней квартире живет четырнадцатилетняя девочка!
До этого момента мама спокойно сидела в кресле. Я решила делать уроки на кухне, куда, кроме обеденного стола, помещались только два шкафчика, плита и крошечная разделочная стойка. Жилую комнату загромождала мебель, которую нам удалось втиснуть в квартиру-студию: небольшой диван, журнальный столик и тумбочка под телевизор из вишневого дерева. Даже через всю квартиру я почувствовала на себе пристальный мамин взгляд.
— Откуда он знает, что тебе четырнадцать?
— Мама, мне ведь шестнадцать.
Она об этом не забыла. Просто хотела поймать меня на вранье. Она всегда так делала, с самого моего детства: скажет что-нибудь, что угодно, и ждет, как я отреагирую. Ребенком я часто совершала ошибку: давала слишком развернутые объяснения, наивно полагая, что обилие подробностей быстрее ее успокоит. Но в итоге я всякий раз выдавала какой-нибудь секрет, хотя даже не догадывалась, что у меня есть тайны от мамы. Теперь я была научена горьким опытом и старалась говорить как можно меньше.
Мама с подозрением присматривалась ко мне с той самой минуты, как я приходила домой, — наблюдала, внимательно следила за моими движениями. Я знала, что она подшивает к делу каждый мой жест, чтобы перед сном раскритиковать его. Чаще всего мы начинали лаяться, как только выключался свет. Тогда все становилось ясным, мама понимала, к чему собирается прицепиться, и не могла заснуть, пока не найдет ответы на все вопросы, теснящиеся у нее в голове. По крайней мере, так она объясняла мне. Но мы не ругались уже почти две недели — абсолютный рекорд. Мама старалась выудить у меня откровения по поводу моего друга Терренса, но я не хотела рушить наш хрупкий мир.
Не могла же я рассказать ей про поцелуй.
В тот день после уроков Терренс Питерс сунул язык мне в глотку. Правда, сначала он спросил разрешения, объяснив, что хочет узнать, справедливы ли слухи, будто мы с ним тайно влюблены друг в друга. В английской группе десятого класса Терренс был единственным черным учеником, кроме меня, и мисс Гаррисон всегда сажала нас вместе, когда разбивала класс на пары. Остальные постоянно меняли собеседников, а с нами разговаривать никто не жаждал, вот мы и подружились. Нам и в голову не приходило, что вся школа решит, будто мы встречаемся.
Когда прозвенел звонок с последнего урока, Терренс догнал меня у библиотеки и взял за запястье. Не говоря ни слова, он потащил меня вверх по лестнице, по которой никто не ходил, — она вела на пятый этаж, где находился бывший класс рисования, сейчас заброшенный.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Некоторое время он молчал, а потом начал говорить, избегая моего взгляда и то и дело пожимая плечами.
— Может, нам надо поцеловаться? — спросил он. — Ты когда-нибудь думала об этом?
У Терренса было не много девочек, но его избранницы — бойкие, пышногрудые, с длинными светлыми волосами — заставляли меня задуматься о себе: можно ли считать меня хотя бы симпатичной? Быть похожей на этих девиц я не хотела, но не могла не заметить, что такой тип красоты превращает парней в круглых идиотов. Я скрипела зубами, когда видела тупое умильное выражение лица Терренса после поцелуя с очередной его подругой. Когда однажды во время первого урока он признался мне, что потерял девственность, я не разговаривала с ним целый день.