За семью замками. Снаружи (СИ)

Гаврила говорил вроде как спокойно. Немного сощурился, считая в уме… А у Агаты ком встал в горле. Потому что откуда-то точно знала: ему не надо в уме считать. Он это вспомнит, разбуди ты его ночью…
— Вот где-то такой моя девка была бы… Или пацан… Но если пацан — то повыше…
Гаврила выставил в сторону руку, скользя по воздуху… С улыбкой даже, будто действительно видел… Девку или пацана…
А для Агаты это внезапно стало слишком сильным…
Она всхлипнула, подняла подбородок, длинно выдыхая…
— Ну начало-о-ось…
Влажно рассмеялась, когда Гаврила протянул, возвращая руку на стол, приближаясь к нему же, коснулся щеки Агаты, по шраму повел… Дождался, пока она чуть успокоится, посмотрит пусть еще через пелену слез, но уже без угрозы, что прольются ручьем…
— Я забываю постоянно, что тебе такое нельзя рассказывать…
— Можно. Мне всё можно. Мне очень вас жалко, Гаврила. Правда. Вы не заслужили…
— А многие из тех, кто получил, заслужили, сестренка?
Гаврила не любил, когда его жалеют. Это было видно. Всегда съезжал. Это тоже во многом объединяло их с Костей.
Жалость для таких, как они, — слабость. А им слабыми быть нельзя. Для них это убийственно. Потому что никому они на самом-то деле не нужны.
Никто никому не нужен за редкими исключениями, которыми их-то жизнь как раз не баловала…
И снова сердце Агаты сжалось, потому что… Костя же живет с пониманием, что и ей он больше тоже не нужен…
— Вот тебе и ответ…
Не дождавшись от Агаты ничего, Гаврила произнес сам. Снова с грустной улыбкой.
Взял чашку, сделал несколько глотков, за конфетой потянулся…
— Ладно, мне рассиживаться некогда. Я завтра приеду, хорошо? Душ нормально?
— Да, все хорошо, спасибо…
Гаврила встал из-за стола, забросил конфету в рот, пошел в сторону коридора, заглатывая уткой, Агата последовала за ним. Ответила на автомате, следила, как обувается, набрасывает на плечи кожанку…
Сентябрь получился прохладным…
Выпрямился, приблизился к ней, по носу щелкнул, усмехаясь, когда она реагирует привычно — морщится и увернуться пытается…
Чисто сестренка…
— Ты знаешь, кому спасибо надо сказать…
А потом снова морщится, отворачивается, губу закусывает. Упертая… И испуганная.
Извела мужика. Пусть заслуженно, но не до конца жизни же его мариновать.
Видно ведь, что тоже скучает. Но дистанцию держит.
— Как он?
Гаврила знал, что можно больше ничего не говорить — развернуться и уйти, он просто вкинул новое зернышко. Как прорастет — так прорастет.
Но по лицу Агаты гуляли сомнения, поэтому он притормозил. Ну они и вылились в вопрос.
На который он даже и не знал, как ответить…
— Херово, Агат. Не знает, что ты оставила. Боится спрашивать.
Гаврила опустил взгляд, кивнул на футболку, Агата снова прикрыла живот рукой…
Всё же дурацкая привычка. Даже бесит немного. Ничто же не угрожает… Зачем рыпаться?
— Скажи ему, Агата. Пожалей пацана. Можешь и дальше морозить, но он места себе не находит, правда. Думает, что ребенка своего грохнул.
Агата почувствовала, что у нее перехватывает дыхание, выдержать взгляд Гаврилы не смогла.
Опустила свой, кивнула.
Звучало жутко. И не выглядело такой уж справедливой расплатой. И удовольствия не доставляло. Она же тоже не садистка. Только боится…
Боится, что она его только подпустит, а потом… Всё по новой.
— Ладно, не грузись. Взрослый, в конце концов. Справится. Но и ты не тяни. Понимаешь же, что раз оставила — сказать придется. Он захочет хотя бы посмотреть. На сына.
Гаврила сказал, усмехаясь, Агата мотнула головой.
— Еще рано. Пока неясно.
Пояснила, как неразумному, но тот только шире улыбнулся, смотрел в лицо сначала, а потом подмигнул, разворачиваясь.
И понимание, что он имел в виду, заставило Агату вновь покраснеть, пытаясь справиться с улыбкой.
У Кости-победителя точно будет сын.
Она и сама это чувствовала, но осознание, что посторонний человек мыслит так же, смущало.
А стоило подумать, что и сам Костя тоже, наверное, если бы знал… В очередной раз перевернуло что-то в грудной клетке.
 
Жалость и горечь. Страх и надежду…
Гаврила ушел, Агата замкнула за ним дверь, вернулась на кухню, вылила недопитый чай в раковину, чашку сполоснула.
Дальше разгрузила очередную порцию привезенных ей продуктов…
Гаврила — та еще мамочка. Складывалось впечатление, что главной целью его жизни стало раскормить Агату максимально полезной едой. Которую она при всем желании не успевала бы усваивать. Но и говорить об этом — бессмысленно. Он не слышит.
Он тащит и тащит. Ягоды. Фрукты. Деликатесы. Сладости. То, что, по его мнению, может порадовать беременную.
Тут уж, наверное, сам. Тут уж, скорее всего, без подсказок со стороны Кости. Но определенно за его счет и по его просьбе.
И в этом всем столько заботы, что её сложно переживать.
Потому что он всё помнит. И он очень старается, чтобы ей было хорошо, когда сам идет на дно.
Когда самому «херово».
Сложив бумажный пакет в корзину для мусора, Агата вернулась к столу.
Села на диванчик, подтянула колено к груди, устроила на нем локоть, долго катала по клеенке конфету, глядя в дверной проем…
Вспоминая, как когда-то очень на него рассердилась… Когда поняла, что Гаврила и «ребята» — это его люди… А потом простила так просто, что даже самой удивительно…
Тогда было так просто, а сейчас стало так сложно… При том, что он-то поменялся с тех пор. Он-то действительно старается. Страдает. Мыслит иначе. Он наказан уже. Очень сильно наказан…
Агата потянулась к телефону, перевернула его, открыла переписку с Veni…
Напечатала: «Я не сделала аборт».
Долго держала палец над стрелочкой. В итоге закрыла глаза. Задержала дыхание. Прижала.
Слышала, как с характерным звуком сообщение отправляется. Открыв глаза, увидела, что оно моментально прочтено…
С замиранием сердца следила, что Veni сначала молчит, а потом печатает…
Наверное, он несколько раз меняет решение, потому что набирает слишком долго, еще и с перерывами… Потом же Агате прилетает короткое:
«Спасибо».
И на душе сразу отчего-то становится легче. Она улыбается, подтягивает к груди и второе колено, блокирует телефон, снова устремляет взгляд в дверной проем.
Будто чего-то тут же ожидая…
* * *
Агате часто сложно было уснуть. В голове — полный винегрет, но сегодня не спалось по-особенному.
Костя больше не писал, она ему — тоже.
Просто призналась, что не избавилась от ребенка. И дальше…
Получается, снова карты в его руках. Как распорядится — вопрос, который вызывает одновременно страх и предвкушение.
Агата не убеждала себя, что у нее и у самой отлично все получится. Нет, конечно. Ей по-прежнему очень боязно. Вплоть до отчаянья иногда.
Она нисколечко не преувеличивала и не прикрашивала, делясь с Костей своим отношением к миру и населяющему его людям. Для многих здесь всё слишком просто, а кто-то страдает.
И они с Костей — представители разных сторон. Он знает, как легко распоряжаться. Она — как ужасно, когда распоряжаются тобой.
Они оба обожглись до мяса.
Они оба не умеют.
У них правда никогда не получится нормальная семья.
Но и сама ребенка Агата не вывезет. Это было понятно. Костя будет им необходим.
Не рукастый Гаврила, который сделает все, что попросят, с которым можно сьездить к врачу, на которого можно переложить часть бытовых проблем, а именно Костя.
Стабильный. Которого не она держит за горло кем компроматом, который он готов был дать. Который сам себя держит в руках. Учится уважать границы. Учится принимать отказы. Учится смирению. Тому, чего требовал от нее.
И Агате очень хочется верить, что у него получается. Но при этом, что он не умирает от отчаянья.
Потому что его боль в ней отзывалась.
И любовь не умерла. Такую не убьешь. Живучая…