Карфаген 2020. Восхождение (СИ)
По этим пуповинам в нас течет жизнь и сила, в меня — из нашего мира, в Ваала хрен знает откуда, он — точно порождение другой, более старой реальности, нашедшее себе легкую добычу — наш мир и населяющие его люди.
Он не рычит, как это обычно делают монстры в фильмах, не бьет себя четырьмя кулаками в грудь, в каждой его лапе появляется по огненному жгуту, в моей голове ворочаются мысли о том, что адский огонь испепелит меня, едва дотронувшись…
Проносится догадка, что мир материален настолько, насколько в него верит сущность высшего порядка. Да, я — новый, но я учусь. Вспоминается Книга Книг, которая передавалась из рук в руки и многократно переписывалась трикстерами. Там говорилось, что слово священно, нельзя разбрасываться пустыми словами.
Ваал замахивается правыми руками— ко мне летят огненные хлысты.
— Ливень! — произношу я, и мои слова обрушиваются водопадом, гасят пламя. — Кислота!
Химический состав воды меняется. Кожа Ваала пузырится, исходит едким дымом. Взмах его рук — и над ним возникает полупрозрачный щит, помещающий Ваала в мерцающий шар.
— Бетон!
Прозрачный шар становится бетонным, падает на плитку, она трескается, через трещины из неизвестного измерения в наше врывается оранжевое свечение.
— Молот!
Гигантский молот раскалывает бетон, но Ваал перехватывает его, отбрасывает. Он не умеет или не хочет работать словом, зато умеет — жестами. Неведомая сила бьет меня в живот, шарахает о стену, но успеваю представить ее мягкой и падаю в вату. Меня пронзает стальными пиками, но воображаю себя водой, стекаю на пол, собираюсь воедино и понимаю, что слишком предсказуем: словом я предупреждаю Ваала, что собираюсь сделать.
Наш поединок бессмертных будет продолжаться, пока кто-то не нащупает слабину в обороне противника. Надо действовать на опережение, а значит, враг не должен понимать, что его ждет. Улыбаюсь и произношу наоборот:
— Йынтелотрев тнив!
Материализовавшийся вертолетный винт, бешено вращаясь, шинкует тело Ваала на мелкие куски, в стороны летят кровь, ошметки плоти, обломки костей — и белоснежные стены, шахматный пол потолок, пол становятся алыми. Я же успеваю выставить щит, чтобы меня не обрызгало. Теперь надо изолировать друг от друга куски Ваала.
— Фьес!
Вокруг каждого куска образуется микросейф, запирает останки, усилием мысли отправляю их в разрыв, откуда тянется пуповина. Скоро Ваал найдет способ собрать себя воедино и снова будет сопротивляться, потому надо скорее доделывать начатое. Рассеиваюсь зеленым свечением, и иллюзия комнаты исчезает, я снова в зиккурате, в незнакомом коридоре возле полупрозрачной стены. Сливаюсь с ее оставшейся частью, растекаюсь по ней лавиной и представляю, что я — ластик, стирающий след карандаша. Но на самом деле это скорее похоже на то, что я сворачиваю ткань и толкаю ее к разрыву.
Не слышу, но вижу, как в черноте ворочается Ваал, сверхсущность, проникшая к нам из другого мира, пьющая кровь наших детей.
— Леон, не отрекайся от меня! — звучит голос Элиссы. — Я не смогу ждать тебя целую вечность.
Не слышать, не думать! Это не ее голос, передо мной не Элисса — морок, с которым мне предстоит провести вечность, если я послушаю его. И с мыслью, что бросил без присмотра новорожденный мир.
— Ты не сможешь оттуда вырваться тысячелетия, пока не появится следующий Новый.
Остается последний рывок. Он ведь прав. Как сверхсущность, я обрел бессмертие. Если запечатаю проход, то останусь в мире Карфагена, пропитанном пороками, жестоком, враждебном.
— Где нет ничего, что стоило хотя бы ее слезинки, — то ли додумываю сам, то ли слышу его мысли в голове.
Кадрами проносятся Рианна, Лекс, Тейн, женщины-амазонки, Вэра, Эйзер Гискон и его дочь Дари, почему-то Мариам Линн и за ее спиной — миллионы поверивших мне людей. Они и сейчас мне верят, их вера делает меня сильнее Боэтарха.
— Сдохни, тварь! — кричу в черноту всем своим бесплотным существом, скатываю остатки стен комнаты в огромный ком, бросаю в разрыв, оставаясь снаружи.
— Предатель! — звонкий голос Элиссы меняется, скрежещет, рокочет: — Будь ты проклят, отступник!
Силой мысли свожу края разрыва, запечатываю их и разглаживаю шов, а потом пол вздыбливается, пространство твердеет, неведомая сила скатывает меня в ком и ударяет оземь. Я перестаю существовать.
* * *Трехлетнего Кира, лишившегося чувств, нашли среди сотен мертвых детей, решивших принести себя в жертву Величайшему. Когда он очнулся во флаере неотложки, зарычал и набросился на медсестру, прокусил ей руку. В нем было столько сил, что пилоту и врачу еле удалось его связать. Но малыш не унимался, метался, причиняя себе вред, взрослым голосом велел отпустить его к Величайшему. Успокоился мальчик только после инъекции огромной дозы снотворного.
В себя он приходил дважды уже в больнице, порывался сбежать, дрался и кричал, лишь убойные дозы транквилизаторов успокаивали его. В городе творился беспорядок, и родители мальчика не появлялись, вся ответственность за его жизнь лежала на плечах врачей.
Колоть сильное успокоительное малышу часто нельзя: дозы, которые на него действовали, даже для взрослого были чрезмерными. Обездвиживать его бесконечно невозможно. Даже в смирительной рубашке он нашел способ причинить себе вред — отгрыз нижнюю губу и повредил язык.
В восемнадцать сорок один врачи решили дать ему третью дозу транквилизатора, но едва над ним склонилась медсестра с инъектором, по телу ребенка прокатилась волна судорог, он растерянно захлопал глазами и разревелся, превратившись из чудовища в напуганного трехлетнего мальчика.
* * *Неладное Вивиан заподозрила, когда муж, отправившийся за детским питанием, не вернулся и перестал отвечать на звонки. Он никогда так не делал! Даже если встретил кого-то и выпил. Мари хотела есть, потому тихонько скулила. Вивиан скормила ей последнюю бутылочку молока и решила идти за едой для ребенка сама, посадила дочь в детский рюкзачок на груди, телевизор выключать не стала — отсюда до магазина пять минут ходу. Открыла дверь квартиры, выглянула в длинный коридор и увидела пожилого соседа, который, покачиваясь, топал вдоль стены.
— Мистер Опциус, что с вами? — спросила она, думая, что если ему станет плохо с сердцем, то помощь оказать она вряд ли сможет.
Старик встрепенулся, весь как-то подобрался, перестав походить на старого и немощного. И ничего не ответил, но повернулся и спешно зашагал к ней. Вивиан растерялась, попятилась в квартиру. Что-то в его походке было… чуждое, что ли. Опасное.
Когда до двери осталось метра три, старик рванул вперед — вскрикнув, Вивиан захлопнула дверь, со всей дури ударила по пальцам старика, вцепившегося в косяк. Хрустнули кости, брызнула кровь, но обезумевший сосед не разжал хватки.
Заполошно дыша, Вивиан привалилась к двери. Она понимала, что от того, закроет ли она дверь, зависит и ее жизнь, и жизнь Мари. Опциус сошел с ума, по всему видно: он хочет ее убить! Но почему? За что? Глупый вопрос…
Опциус ударил дверь с той стороны. Точнее, Вивиан подумала, что в нее врезался флаер, такой силы был удар. Защищая Мари руками, Вивиан отлетела в сторону и упала на бок. Истошно закричала полугодовалая Мари. Вивиан вскочила на четвереньки и рванула в туалет, увидев бегущего к ней Опциуса. На этот раз ей удалось запереться.
Старик ударил в дверь раз, еще раз, и Вивиан вспомнила свой спор с мужем, настаивавшим на том, чтобы не только входная дверь была из сверхпрочного пластика, а все. Вивиан не стала возражать, решив, что муж-полицейский старается обезопасить семью от возможного гнева преступников. И Максим поставил двери, как в участках на третьем уровне, которые обошлись ему в три зарплаты.
И вот, пригодилось…
Что же случилось с Максимом? Почему он не вернулся? Когда уйдет Опциус? Качая плачущую Мари, Вивиан похлопала себя по карманам, чтоб достать коммуникатор и вызвать полицию, но не нашла его — то ли не взяла с собой, то ли он выпал при падении.