Неизвестный Бондарчук. Планета гения

– Сергей Фёдорович, какой будем делать плов?
– Как какой?
– Есть обычный хороший плов, а есть ещё эмирский плов.
– Что такое «эмирский»?
– Это плов-ассорти, в нём мясо молодого барашка, печень, почки, немножко говядины, перепела…
– Будем делать эмирский плов.
Набрали мы разного мяса, подходим к кассе, все полезли за портмоне, чтобы свои марки вытащить… Сергей Фёдорович, поднял бровь и отрезал:
– Это моё предложение было, я и плачу.
Творческая встреча: советские мастера Михаил Ульянов, Владлен Давыдов, Сергей Бондарчук и крупнейший немецкий (ГДР) артист Фриц Диц (исполнитель роли Гитлера в эпопее «Освобождение»)
С Тамарой Федоровной Макаровой и бразильской актрисой Марией де ла Коста
И первый миф, что Бондарчук скряга, рухнул мгновенно. Я понял, сколь добр он и щедр. Не раз впоследствии я убеждался, что Сергей Фёдорович очень добрый человек.
Он любил застольные беседы, слушателем был благодарным. Лавры лучшего рассказчика в нашей компании принадлежали Всеволоду Васильевичу Санаеву. Он на все Кинофестивали, на все Недели Советского кино ездил. Говорил мне:
– Думаешь, почему меня начальство включает во все кинематографические делегации за рубеж? Им же скучно! Как они от своих дел отдыхают? Вечером рассядутся в номере и водку пьют. А я им – анекдоты, байки, прибаутки; их у меня на памяти великое множество. Благодаря такому своему таланту я весь мир посмотрел.
Очень атмосфера у нас была дружеская, весёлая. У Тенгиза Абуладзе это была первая поездка за границу.
– Тенгиз, пойдём, погуляем по вечерней набережной.
– Ты что?! Засекут! За нами же следят!
– Кто следит? Тенгиз, прекрати.
Когда закончился запас спиртного, Сергей Фёдорович успокоил:
– Без паники! – И обратился к представителю немцев: – У вас недалеко коньячный завод, старинный, стало быть, достопримечательность. Нельзя ли организовать экскурсию?
Тот быстренько позвонил:
– У вас хочет побывать наш именитый гость, герр Бондарчук! Великий русский режиссёр, создатель «Войны и мира»!
Помчались мы на нескольких «Мерседесах» за сто километров от Франкфурта на этот коньячный завод. Апартаменты хозяина напоминали музей: подлокотники у кресел позолоченные, картины в позолоченных рамах, предки его на нас с каждой стены глядели. А сам наследник чуть ли поклоны не бил:
– Герр Бондарчук! Для меня большая честь, герр Бондарчук, принимать вас и ваших друзей!
Тут приносят на серебряных подносах рюмочки, граммов по 15, в них коньяк какой-то особый – то есть дегустация. Приглашают на экскурсию. Бондарчук распорядился так:
– Вот Тенгиз Абуладзе, он у нас винодел, и Хамраев тоже знаток, им это очень интересно, а мы лучше здесь посидим.
Дали нам халаты и битый час водили по заводу. Возвращаемся, а они так с этими рюмочками и сидят. Тут Санаев произносит текст не для перевода:
– Ну, хер Бондарчук, по всему видать, в обратный путь пора, ни грамма больше нам эти капиталисты не нальют.
– Да не может такого быть! Подожди!
Но опять ничего не происходит, и тогда уже Сергей Фёдорович обращается к хозяину:
– Ну, спасибо вам, мы, пожалуй, поедем.
– Тут и Кулиджанов поднялся, начал прощаться, а хозяин:
– Как? Уже уезжаете? А мы запланировали вместе пообедать…
Появляются слуги в шитых золотом ливреях, открывают массивные двери в банкетный зал, и мы видим накрытый стол. Мама моя!.. В огромных фарфоровых блюдах икра красная, икра черная, только ложки торчат! Напитки любые: коньяки, виски… Очень хорошо мы погуляли, и на прощание каждый получил в подарок по полуторалитровой бутылке их марочного коньяка в красивой коробке. Сели мы в машину, Бондарчук поворачивается к Санаеву:
 
– Ну, хер Санаев, понял теперь, кто таков хер Бондарчук?
С тех пор мы с Сергеем Фёдоровичем и сдружились. Потом уже встречались в Москве, когда я приезжал по кинематографическим делам: на пленум, или на съезд, или на международный кинофестиваль. Завидит меня, раскинет руки:
– Алик, иди сюда, мой дорогой.
В середине восьмидесятых (уже началась перестройка) я в Москве снимал документальный фильм о Советском Союзе по заказу Общества культурных связей с зарубежными странами. Все шло хорошо, зарплата есть, естественно, общаюсь с друзьями, и вот как-то Никита Михалков мне говорит:
– Я знаю, у тебя очень тёплые отношения с Сергеем Фёдоровичем, а у меня с ним немножечко нелады, история эта старая, но мучает меня постоянно. Великий человек – не могу я чувствовать себя перед ним виноватым. Ты бы не мог как-нибудь затащить его ко мне в киногруппу?
Я не стал допытываться, что там между ними произошло, сказал – попробую, и поехал на «Мосфильм». Выслушал он меня:
– А ты знаешь, в чём дело?
– Нет, Сергей Фёдорович, абсолютно не знаю.
– Вот видишь – не знаешь, а пришёл меня с Никитой мирить. Ты же восточный человек, сначала бы выяснил, в чём дело.
– Неудобно мне было Никиту расспрашивать, ясно одно – он переживает.
Ничего он мне на это не ответил, из-за чего произошел конфликт, не рассказал. Но я не отступаю:
– Сергей Фёдорович, ведь скоро Пятый съезд, вы же прекрасно видите, что на дворе творится, и на съезде будет рубка! Вы великий режиссёр, Никита талантливый человек, оба вы с «Мосфильма» – лучшей студии в мире! Тем более вы же – славяне, вам надо объединиться. Мне даже как-то неловко, что я вам это объясняю. Я вас очень люблю, Никита – мой старый боевой товарищ. Сергей Фёдорович, ну давайте пойдём к нему.
– Ну ладно. Через час.
Я – скорей к Никите. А он в это время готовился к картине о Грибоедове, у него на «Мосфильме» были настоящие апартаменты: несколько комнат, большой зал. И все стены большого зала увешаны картинами на историческую тему, портретами, эскизами костюмов, декораций.
Свою группу Никита спровадил, стоим мы в центре зала вдвоём. Вошёл Бондарчук. На Никиту не взглянул, стал прохаживаться вдоль стен, у одной картины постоял, у второй… у пятой:
– Алик, куда я попал? Ты не знаешь, кто здесь работает? Может, Феллини?
Никита вздохнул:
– Ладно вам, Сергей Фёдорович, ну, что вы, ей-богу…
– А! Это ты, Никита? Ты здесь работаешь? А я подумал, что у нас на «Мосфильме» Федерико Феллини постановку получил.
Зашли в маленькую комнатку, там Никита столик накрыл: сёмга, осетрина, коньячок, лимончик – красиво. Сели, выпили по рюмочке, по второй. И Никита говорит:
– Сергей Фёдорович, давайте всё забудем. Ну, виноват, погорячился…
– Никитушка, дорогой мой, дело не в том, что я не понял твой фильм «Неоконченная пьеса для механического пианино» и ты назвал меня консерватором. Дело даже не в том, что после обсуждения твоей картины ты, мягко говоря, не замечал меня. Мне не это обидно. Ты же талантливый человек, Никита, мастер большой и понимаешь: мы с тобой разные. Наверное, и мне тогда надо было как-то иначе высказаться, но я всегда напрямую говорю. Знаешь, почему мне было больно и обидно? Вот у тебя папа кто? Вся страна его знает и почитает. Мама кто? Известная писательница. Брат кто? Голливудский режиссер. А я? Я же круглый сирота. Я круглый сирота, Никита! И ты не пожалел круглого сироту!
Никита ахнул, и тихо:
– Сергей Фёдорович… Ну, что же теперь-то…
– А теперь давай обнимемся, Никитушка!
Они обнялись. И больше никогда на Никиту Михалкова он обид не имел. А мне о нём говорил:
– Никита – мощный парень. Талантище.
Вообще-то, Сергей Фёдорович нелегко сходился с людьми, но если уж сойдется, то относился к этому человеку нежно, всегда при встрече спросит, как дела, как здоровье, как дома. Он был из тех, о ком с теплотой говорят: простота сердца…