Эдгар По в России
Славный старикан пытался развлекать Эдгарда разговорами о всяческой ерунде.
— Вон газеты свежие лежат. А все время забываю, что вы по-русски не разбираете. Не хотите я сам вам заметочку прочту? Презабавнейшая заметка. Ну, просто перескажу. В прошлом годе в столичных газетах объявление появилось — мол, некая Настасья Чилягу вырастила волосы аж в два аршина и вершок длины благодаря четырнадцатимесячному потребления помады. Помаду сию она сотворила сама, по старинному рецепту. Зелье надобно втирать в голову, да в прочие места, где волос нету — у мужчин, коли борода не растет, можно подбородок тереть и щеки. Помогает помада и от преждевременной седины. Под объявлением рисунок — девка с длинными волосами ниже спины на скале сидит — не то сама Настасья, не то Лореляй. И адресок дан — оную помаду заказать можно в аптеке Гейльперна, на Шпалерной. Ему Чиляга сама эту помаду и поставляет. А стоила чудодейственная помада ого-го! — ароматизированная — три рубля, простая — рубль. И баночки на курс лечения не хватало, приходилось вторую брать! Но все равно от заказчиков отбоя не было. Про женщин умолчу, табунами шли, потом и мужчины ринулись. И заказы со всей России. Аптекарь трех помощников нанял!
Месяцев через пять появились первые недовольные — мол, втирать втираем, а волосы не растут, седина не уходит. На это господин аптекарь вежливо, но строго указывал, что долгожданная шевелюра появится только через четырнадцать месяцев. Ждите, господа. А пока не приобретете ли еще баночку-другую чудодейственного эликсира? А ведь неглупо придумано — сами посудите, кто из нас способен регулярно, изо дня в день, в течение четырнадцати месяцев втирать помаду? Но жил в губернском городе Вологде настырный гимназист выпускного класса господин Соколов. Собирался сей отрок поступать на естественный факультет Санкт-Петербургского императорского университета, и как будущего ученого его очень заинтересовал чудодейственный бальзам. Накопил он на баночку снадобья да и решился на эксперимент. Прочел гимназист в ученом журнале, что год собачьей жизни соответствует шести человеческим. Проделав нехитрые вычисления с соотношением возраста любимого престарелого Бобика, решил, что полтора месяца вполне достаточно, чтобы вернуть благородным сединам псины первоначальный рыжий окрас.
Заветный срок прошел, а Бобик оставался седым. И тогда гимназист решился на отчаянный шаг — пошел к своему отцу и рассказал обо всем. Отец первоначально всыпал сыночку за расточительность, а потом отправился в полицейское управление, где поделился результатами опытов. А так как папаша был в высоких чинах, то жалобе дали ход. А в департаменте полиции уже не одна подобная жалоба была, но до сих пор ученых экспериментов никто не ставил. Аптекарь клялся-божился, что ни сном ни духом, а подвел его польский шляхтич, от Настасьи Чилягу средства возивший и суливший всю матушку Россию от лысин излечить. Вот, пожалуйста, его приметы: среднего роста, волосы русые, нос прямой, глаза серые, бороды и усов нет. Сделали внушение, запретили впредь людям головы морочить, а гимназист Соколов удостоился благодарности от департамента полиции и награды в 15 рублей серебром.
Из вежливости Эдгар поулыбался, но слушать вздор о чудодейственной помаде, да о собаках ему не хотелось. Тогда старика начал рассказывать о путешествиях. Лучше бы он молчал! Эдгар лишь завистливо вздыхал, слушая удивительный рассказ о Шильонском замке, где лорд Байрон поместил своего узника и о том, как Богдана Фаддеевича допустили в саму темницу, где он видел цепи и имя самого лорда, вырезанное на стене. Бывал старый книжник и в Хельсингёре, но замка Гамлета не обнаружил.
— Да, хотел вас спросить, — поинтересовался как-то Шин. — Вы, юноша, почему по лужам в штиблетах ходите, ежели у вас под кроватью прекрасные сапоги стоят? Перед кем модничаете?
— Сапоги? — не сразу понял Эдгар. Откуда у него сапоги под кроватью? Вспомнил. — Это не мои сапоги, а мистера Пушкина, он их оставил, а забрать забыл, — пояснил юноша, не желая вдаваться в подробности.
К счастью, Шин не стал расспрашивать — с чего бы Пушкину оставлять собственные сапоги в гостинице? О дуэли рассказывать не хотелось, а придумать правдоподобной лжи Эдгар не смог.
— Так и носили бы на здоровье, — хмыкнул старик. — У Александра Сергеевича, слава богу, не одни сапоги. Не обеднел бы наш гений, а вы, молодой человек, ноги бы в тепле сохранили. Модничаете, а теперь вон — простужены и в соплях.
Что да, то да. Кажется, ко всему прочему Эдгар умудрился простудиться.
— Как-то неудобно чужие сапоги носить, — виновато пожал плечами По.
— Неудобно, юноша, книги в темноте читать, потому что буковок не видно, — наставительно сообщил мистер Шин. — А позаимствовать сапоги у приятеля, коли у того есть лишние, очень даже удобно.
Вечером к насморку добавился кашель, горло заложило, голова отяжелела, бросало то в жар, то в холод. Старый Шин хлопотал всю ночь и утро — повязал больное горло теплым шарфом, поил юношу чаем с малиновым вареньем и целебной наливкой, укрывал теплым одеялом, когда американцу было холодно, а при жаре обтирал лицо и руки холодной водой. Ко всему прочему по всему телу выступили красные пятна, неимоверно чесавшиеся. Богдан Фаддеевич, относившийся к простуде с философским спокойствием, так разволновался при виде пятен, что послал-таки за доктором.
Медикус — молодой, но уже преисполненный важности, первым делом ощупал лоб больного. Вытащив часы, принялся измерять пульс. Многозначительно подняв бровь, защелкивая крышечку, убрал часы обратно в кармашек — понимай как хочешь — что там у пациента с сердцем, хорошо или плохо? осмотрел язык, сунул в горло ложечку, заботливо поданную Шином, глянул на красные пятна, раскиданные по всему телу, даже поскреб их ногтем, перевел взгляд на старика, определив его в дедушки болящего.
— Лихоманка? — поинтересовался Шин.
— Инфлюэнца, — поправил доктор, с толикой легкого презрения в голосе, свойственного профессионалам по отношению к любителям. — Выпишу вам рецепт, пошлете в аптеку — как употреблять пилюли и микстуры, аптекарь скажет. А это все, — повел подбородком доктор в сторону столика, где стояло варенье, чай, брезгливо коснулся шарфа на шее…
Старик решил, что доктор прикажет выбросить, но тот сказал:
— Тоже можно.
— А чесотка?
— Чесотка? Ах, чесотка… Чем вы больного кормите?
— Чем… — слегка растерялся Шин. — Все как обычно — щи да каша, уха с пирогами… Что там еще? Ну, с утра молоко с яйцами даю.
— Много яиц? — заинтересовался доктор. — И сколько времени вы его так кормите?
— Надо Кузьму спросить, слугу моего. Велено было, чтобы не меньше шести штук. А сколько — с неделю уже.
— Все понятно, — повеселел медик. — Ежели по шесть яйца, да всю неделю — неудивительно, что больной у вас сыпью покрылся. Вредно это для здоровья. Еще немного, он у вас не сыпью покроется, а кукарекать начнет.
— Да я всю жизнь каждый день яйца ем, и ничего! — возмутился Шин.
— Дык, Богдан Фаддеевич, дорогой вы мой человек, все есть яд, и все противоядие, — наставительно произнес доктор, — вы мне еще римлян процитируейте — мол, начинайте обед с яйца.
— Об ово, — не удержался старик, чтобы не щегольнуть ученостью.
— Видите, римляне про одно яйцо говорили, а не про шесть. И физиология у всех разная — кто гвозди переваривает, а кто от соленого огурчика помирает.
Почему от яиц выступает сыпь, а тело начинает чесаться, ровно от крапивы, старый Шин так и не понял. С другой стороны — бывает же кому-то худо от цветущих роз. Кажется, кто-то из медиков — не то Гален, не то Авиценна, писал о "весеннем насморке". А у приятеля, статского советника Лейкина, при одном виде кошек слезы текут. Степку приходится убирать, коли Лейкин приходит.
Получив гонорар, доктор ушел, оставив хозяина наедине с больным.
— Что доктор сказал? — поинтересовался Эдгар По, не понявший из беседы мистера Шина и эскулапа ни слова.
— Сказал, что у вас инфлюэнца, сиречь сильная простуда, и надобно лечиться. Еще сказал, чтобы я поменьше яиц вам на завтрак скармливал. Да, — наморщил лоб старый книжник, — Александр Сергеевич о вас справлялся. Приезжал он на пару дней да снова уехал. Дела у него в имении. Слугу до вас присылал, но вы как раз без сознания были.