Эдгар По в России
Голод творит чудеса с любой тварью, не только с человеком. Вот и я, поголодав семь дней, на восьмой уже брала хлеб из рук своего мучителя и целовала его руку. А взяв пищу из рук укротителя, скотина будет делать то, что велит ей хозяин. А мой хозяин приказывал мне отдавать свое тело.
Поначалу, чтобы перебороть себя, мне нужно было выпить не меньше стакана водки. Потом надо было уже два, позже три стакана, а потом и водка перестала меня опьянять, да и мне уже стало безразлично, что со мной станут делать — менялись потные руки, перекошенные лица, молодые и старые, уродливые и красивые. Но они, хотя и были разными, но в то же время были похожими. Похожими их делал запах — мерзкий запах разлагающейся пищи. Я удовлетворяла их похоть так, как хотелось им — без слов, с улыбкой или со стонами и охами.
Мне казалось, в меня просто сморкались, как в грязный платок, а высморкавшись, прятали его поглубже в карман, чтобы извлечь, когда снова требуется очистить нос. Я никого не осуждаю, не проклинаю. Мне уже все равно, что будут делать с моим телом. Боялась лишь, что Владимир Андреевич начнет меня бить. Бил он всегда больно, так, что я не могла заснуть. А сон — это было единственное мое счастье. Мне снилась маменька, наш дом и я была счастлива. Но сон заканчивался, мне приходилось просыпаться. Я что-то кому-то говорила, улыбалась, но это была не я, а лишь моя оболочка — я говорю не про душу — какая душа у шлюхи? — а того, что положено находиться под кожей — мышцы, мясо, кости. У меня нет ни души, ни мяса, ни даже костей. Ничего! Есть только кожа, натянутая на пустоту. В детстве я видела, как мальчишки ловят лягушку, вставляют ей в задний проход соломину и надувают ее. От всего, что у меня было, осталось только имя Анна Белова. Имя, или один его отзвук? Сейчас я не уверена — так ли меня звали, да и какая разница? Я существовала непонятно как. Что-то ела, что-то пила, но мне было все равно. Удивляюсь, что не забывала наряжаться и выбирать одежду, соответствующую месту и заказчику. Я бывала и барышней, ищущей приключений, и французской модисткой, и крестьянкой. Для одного старого содомита, что пользовал туда, куда лягушке вставляют соломинку, даже переодевалась в солдата, подрисовывала себе усики. Как говорил наш хозяин: "За хорошие деньги клиент имеет право на любые капризы!" Деньги за меня платили приличные, стало быть, были довольны. Владимир Андреевич лишний раз меня не бил — уже хорошо. Впрочем, скоро я и побои стала переносить с равнодушием, потому что сны мне больше не снились.
Невероятно, но в моей пустой оболочке иногда что-то прорастало — и тогда приходил толстый английский доктор и чистил ее. Для моих товарок это была болезненная процедура — девки кричали и плакали, а я ничего не чувствовала. Я бы была рада боли; она показала бы, что я еще жива. Но опять-таки, какая разница? Владимир Андреевич платил доктору большие деньги, к тому же толстяк помогал ему избавляться от умерших девушек — одна померла от простуды, двух зарезали клиенты.
Доктор, прежде чем заняться чисткой, тоже пользовался моей надутой шкурой — прилюдно, едва ли не демонстративно. Опять-таки, не берусь его осуждать. Собаки справляют нужду и совокупляются на виду у всех, а чем мы лучше животных?
Единственное, что связывало меня с жизнью и оставляло надежду, что я еще остаюсь женщиной, а не куклой, были вороны, облюбовавшие старые березы неподалеку от нашего дома. (Ишь ты, я называю бордель домом!). Я могла часами любоваться на серые головы, черные крылья, слушать их карканье. Я уже научилась понимать, что длинное раскатистое "ка-аа-рр" означает приглашение к трапезе, а короткое и "ка-ар" — сигнал опасности. Каждое утро я выносила им остатки еды и отходила в сторону, чтобы не мешать птицам. Птицы настолько привыкли, что каждое утро им подают завтрак, что поторапливали меня, если я задерживалась.
Вороны, в отличие от других городских птиц — голубей, галок и воробьев, никогда не выхватывали куски друг у друга, а ждали очереди. Если одна из них видела еду, то немедленно сообщала о том сородичам. А уж насколько они были умны!
Сколько раз я наблюдала, как ворона размачивала в луже твердый сухарь или затаскивала сырную корочку на дерево, а уж потом начинает клевать. Однажды я бросила птицам грецкий орех, желая посмотреть, как они будут его раскалывать. Но ворона, вместо того чтобы использовать клюв, ухватила подачку, отнесла на дорогу и пристроила орех под колесо телеги, а потом так же ловко ухватила содержимое. Когда я смотрела на птиц, вспоминала басню Ивана Андреевича. Думается, не прав господин Крылов — настоящая ворона вначале бы сыр в безопасное место пристроила, а уже потом каркнула.
Птицы развлекаются по-своему: любят раскачиваться на ветках под пронизывающим ветром, скатываться с крыши на комьях снега, но более всего им доставляло удовольствие дразнить окрестных котов.
У ворон отличная память. Они хорошо запоминают обидчиков, но помнят и доброту. Порой мне казалось, что вороны, живущие неподалеку от нашего дома, каким-то образом рассказывают обо мне своим друзьям и подругам. А иначе чем объяснить, что на Невском или на Галерной, если я проходила мимо деревьев, оттуда раздавалось карканье, похожее на приветствие?
Сегодня Владимир Андреевич приказал мне одеться "барышней" — поверх платья напялить салоп, голову упрятать в шляпку. Стало быть, меня ждет встреча с братьями Овечкиными. Или Овчинниковыми. Может, фамилия у них другая, просто от братьев всегда пахло мокрой овечьей шерстью. Скоробогатеи, нажившие капиталы на поставках в армию, обожали поухаживать за "барышней", а потом "раскинуть ее на двоих".
Извозчик довез меня до трактира, я вошла внутрь и в ожидании братьев присела. Половой без напоминаний поставил передо мной графинчик с водкой (вонючие братья будут поить меня только морсом — я же та-а-кая бла-га-род-ная!), я привычно выпила свой первый стакан. Когда потянулась за вторым, услышала стихи…
Стихи звучали на английском языке, с каким-то акцентом. Что-то было неправильно — ударение ли, произношение звуков? Нет, не берусь судить. Моя английская гувернантка — как, бишь, её? — леди… нет, уже и не вспомню, говорила, что в каждом графстве Британии существует свой говор. Гувернантка бы отличила один выговор от другого, но уж никак не я.
Я тихонечко обернулась, чтобы посмотреть на поэта. А кем же еще он мог быть? Вряд ли молодой человек станет читать в кабаке чужие стихи, запивая их водкой. То, что он иностранец, говорила не только речь, но и одежда. Я немного разбираюсь в одежде — научилась у маменьки, смогла определить, что пальто сшито в Англии. Очень хорошая ткань, красивый фасон. Правда, несколько старомодный. Не только пальто, но и цилиндр, и перчатки (кстати, наши мужчины за столом их снимают) были черного цвета. Одежда была не новой, но опрятной и сидела на юноше так, словно он только что вышел из салона месье Руча. Кого же он мне напоминал? Знаете, он был похож на молодого ворона — элегантного, чуточку нервного. Я так заинтересовалась, что попросила разрешения сесть за его столик и, разумеется, не получила отказа. Мы разговаривали. Не помню, о чем именно был наш разговор, но это и неважно. Мне просто доставляло удовольствие слушать звуки его голоса, ловить его взгляд, коснуться своим взглядом его улыбки. Я не уверена, что расслышала его имя. Кажется — Эдгар, или Эдвард. И очень забавная фамилия — Поум, или Поп. Но мне понравилось до безумия, как он соединил мое имя с фамилией, получив из Анны Беловой имя Аннабель. Странное, ни на что не похожее имя.
Я была так увлечена разговором, что не заметила прихода братьев. Пришла в себя от боли — один из них ухватил меня за волосы, дернул на себя. Второй схватил меня за руку. Разумеется, молодой человек не остался безучастным свидетелем… Ах, как сейчас звучит глупо-нейтрально "не остался безучастным свидетелем", но в тот момент это выглядело по-другому — юноша ринулся в драку. Одним ударом он отшвырнул первого из братьев, вторым — другого. Верно, будь перед ним хлипкие дворянчики, все бы закончилось. Этих же следовало добить. Но Эдвард был слишком благородным человеком, чтобы добивать поверженного противника, и чересчур доверчив коли обернулся затылком к врагу. А эти… я не смогу сказать слово "твари", чтобы не обидеть бессловесных существ. Эти люди… Один ударил бутылкой по голове — ударил подло, сзади, а потом они вдвоем принялись пинать его бесчувственное тело ногами. Мне показалось, что поэт был мертв.