Треск штанов (СИ)

— Маис подсушивать да молоть не пробовали? Коли зерно сказываешь. Может из него и хлеб можно печь?
— Да кто его знает? Может и можно. Да он весь в кашу идет. Вполне приличную, хоть по вкусу люду чуждую. Привыкать к ней надо.
— А что еще на юге дивного растят?
— Сарацинское зерно — рис. В заболоченных землях дельты Волги высаживают. Особливо из далекой Аютии людишек вывезли, умеющих сие делать. Они там какие-то канавки капают да вообще странное делают. Но тут лучше самому посмотреть. Еще просто с сорго у казаков по Яику. Хотя… — задумался Платон Тихонович, — знаешь, а ведь маис молят.
— И где?
— Не у нас на Волге. Знакомец ко мне с Дона приезжал по прошлому году. Сказывал, что по нижнему его течению тоже, как у нас тыкву, фасоль и маис сажают. И там мельницы ветряные на бровках ставят. Им туда через Иван-озеро особые жернова привезли. Бочку из чугуна литую, да шары к ней. Внутрь сыплют зерна маиса, кладут те шары, да крутят бочку. Может одну такую поставили, а может и много — не ведаю. А то и набрехал. Кто же его знает? За ним такое водилось уже — любил приукрасить. Ты бы сам туда съездил — глянул. А потом мне отписал. Самому зело любопытны.
— А сам чего не поедешь?
— Так когда мне? Ты вон — в разъездах. А я дела тут веду. Не отлучиться. Видел ветряки у города? На холмах.
— Видел. Такое не пропустишь.
— То мои. Я с Алексеем Петрович ряд заключил.
— С царевичем? — удивился Семен Фомич, перебив собеседника.
— Так, — кивнул собеседник. — Я то как из Смоленска уехал? Рискнул. Пришел к нему на прием. Да удачно… Ему как раз был нужен человек для дел таких. Вот и пристроился удачно.
— Зерно мелешь?
— Дерево пилю. С севера баркасы большие спускаются с деревом, заготовленным чин по чину по Каме и притокам ее. Просушенным по уму да в сплав не пускаемым. А я тут его пилю. Чай ветра бесплатные, — улыбнулся Платон Тихонович. — На брус и доски распускаю. Их загружаю на баркасы и дальше через Астрахань в Бендер-Энзели.
— Это куда?
— В Иран.
— Куда?
— К персам. Они свою державу так кличут.
— И хороший навар?
— А то! Я уже все вложенное в мельницы отбил. Еще и опилками торгую.
— Опилками? Кому они надобны то?
— То Алексей Петрович подсказал. И даже оснастку прислал. Я из опилок кирпичи такие давлю, вроде глиняных. После просушки их как дрова можно использовать. Обрезки же и часть опилок идет на топку в этом деле. Тоже на юг везут. Денег не так много, но тоже прибыток.
— Интересно…
— Очень интересно. Так что — занят я так, что никуда не отъехать. Если поставки сорвешь, царевич голову оторвет. Вот — присматриваю за рабочими. А все ж хочет разобраться — как у них там. Больно меня эта мельница маисовая за душу взяла. Его ведь тут много растят. И говорят, что еще колхозов ставить будут столько же на будущий год.
— А что там по Дону вообще?
— Переселенцы от турка туда едут. И эллины, и болгары, и иные. И через них едут. Поговаривают, что царь-государь наш с ихним договорился. И османы откуда-то издалека нам охочих людей везут. Магометан. Светлых ликом. Но не турка и не арабы. Другие. И странные. Царевич их обзывает берберами, но мне говорили себя эти люди кличут иначе и по разному.
— И что же? Своим обычаем живут?
— Нет. Так их в разнобой по южным берегам селят. Стараются. В Крыму, по Дону аж до Воронежа, по нижнему Днепру до порогов. У нас то тут все больше переселенцы из Ливонии и Финляндии. А там эти. Наш люд тоже едет, но мало пока. Их промеж этих пришлых селят, чтобы язык учили. Да и оных мешают дай Боже.
— Не бунтуют?
— Так там полки стоят. Поди — по-бунтую. — усмехнулся Платон Тимофеевич. — Да и лихих казаков оттуда уже сковырнули. Шалить особливо то и не кому. Сказывают, что уже тысяч пятьсот люда всякого туда понаехало. Вот в дела их и вовлекают. От Царицына на запад сады разбивают. Вдоль дороги торговой. И по Дону всякое сажают. И в Крыму.
— А что там в Крыму сажать то? Там же воды нет.
— Чего-то, — пожал плечами Платон Тимофеевич. — То мне не ведомо. Самому любопытно. Да… Что еще? О! По Дону, кстати, как и у нас — по Волге леса сажают.
 
— Это еще зачем?
— Чтобы ветра землю не обдирали от снега зимой. А летом влага в земле держалась. Государь наш целую службу создал. С севера молодую поросль везут по реке на юг. И вон — высаживают вдоль реки, нарезая квадраты верста на версту[1]. Сосны на песках, дубы на кромках всяких, где солнца побольше, а лиственницы в остальных местах.
— Что-то я не заприметил.
— А ты приглядись. Саратов уже прошли. И дальше на юг идут по правому берегу Волги. Отступая на три таких квадрата от реки. Покамест. Но по слухам, до самого Дона поведут их потом. Да и от него тоже стали высаживать. Навстречу.
— Дело, судя по всему, доброе, но пользы с него немного. — покачал головой Семен Фомич. — На саженцах то далеко не уедешь.
— И то верно. Но это добре иметь в виду. Сажают их не просто так, а под посевы и колхозы новые. Так что торг едой всякой только усилится. Что тут, что там.
— Но то потом. Сильно потом. Когда эти посадки вырастут? А сейчас что из дельного еще примечал?
— Калмыки да башкиры коз ангорских разводить начали, да овес гишпанских. Еще у башкир, тех, что на восходе, какие-то дивные животные — альпаки. Все они с очень мягкой шерстью. Но той доброй шерсти мало. И ее всю царевич выкупает для своей ткацкой фабрики. Пока.
— Думаешь и другим можно будет перехватить?
— А почему нет? — улыбнулся Платон Тимофеевич. — В наши дни многое меняется. И быстро. Это я к чему? Ты бы подумал, помозговал, да к Алексею Петровичу на прием пошел. Он деловых людей любит.
— Сказывают, что там к нему столько желающих попасть. Годами можно очереди своей ждать.
— Так ты поезди. Посмотри, что по Волге да Дону делается, а лучше еще и Крыму наведайся. И заезжай на обратном пути. Расскажешь. Подумаем. Я в долю войду. И Алексею Петровичу письмецо отправлю. Посодействую, чтобы он тебя принял без промедления, поручусь…
* * *
Казак пыхнул дымком из трубки, меланхолично рассматривая войска Цин. Спокойно. Без всякой опаски.
Здесь, в Удинске, узнали еще зимой о том, что творится что-то неладное. Беженцы ведь отходили через них. С того же Нерчинского завода, откуда люди лишь чудом смогли убежать. Поэтому как чуть просохло, всем миром принялись строить здесь новые укрепления. Старый, ветхий деревянный острог «на малую статью» о пяти башнях не внушал никакой уверенности. Тем более, что часть стены даже полноценно рубленной не сделали, оставив тын, то есть, частокол. И лет этому укреплению насчитывалось прилично.
Стройку начали под началом артиллерийского командира, присланного год назад сюда вроде как на повышение. Вырос он из простого солдата, за смышленость переведенного в артиллеристы и ставшего там сначала командиром орудия, а потом и до поручика дорос. И вот — сюда попал — начальствовать над артиллерией острога. По армейским меркам — уровень где-то между командиром огневого взвода и батареи.
Но его, как и генерала пришлого, местные воспринимали не серьезно. И лишь когда запахло жаренным решили послушать. Ведь он вполне себе представлял устройство простых укреплений и артиллерийский позиций на них — учился этому в полковой школе.
Укрепления эти новые представляли собой земляной вал с бастионами и сухим рвом. Этакую продвинутую версию редута. Которая возводилась вокруг деревянных стен острога, выполняющего функцию второй линии обороны.
На бастионы он предлагал перенести те пять орудий, которые имелись в крепости. Маленькие однофунтовки. Ну и сосредоточить стрелков для массирования огня.
Люди старались.
Строили.
Не сильно рвались, но и не отлынивали.
А после того, как появились первые беженцы из Нерчинска, принесшие известия о его падении, то все ускорились до предела. Стало ясно — мелкие остроги вряд ли задержать войска Цин. И осада Удинска вопрос времени, причем весьма небольшого.