Таящийся ужас 3
Я отпрянул в ужасе. Это была фотография Элен Мунро — одной из пропавших девушек. Здесь же имелась и надпись — ее имя и фамилия. Ниже нетвердой рукой было нацарапано: «Уплачено 12.05.97».
Как завороженные, мы двинулись вперед вдоль расположенных у стен ящиков. На каждом из них была фотография молодой симпатичной девушки и соответствующая надпись. И везде стояло слово «уплачено» и дата. Все девушки, о которых газеты сообщали как о пропавших без вести, присутствовали в этих ящиках.
Наконец мы подошли к ящику, который был меньше всех остальных и в котором находилось особо изуродованное тело. На нем была фотография и соответствующая надпись: «Дора Ли». Дата «платежа» была исполнена ярко-красной краской.
— Черт побери, — шепотом, с оттенком истерики в голосе произнес де Гранден. — Мы же не можем вернуть этих несчастных людям: это было бы самым отвратительным проявлением жестокости. И все же я содрогаюсь при мысли о милосердии, о котором они наверняка стали бы молить нас, имей они возможность говорить.
— Пойдемте наверх, — стал упрашивать я. — Нам надо будет все это хорошенько обдумать, а кроме того, если я еще хоть на минуту задержусь здесь, то определенно упаду в обморок.
Де Гранден не стал возражать и пошел следом за мной.
— Да, нам действительно есть о чем подумать, — начал он, когда мы поднялись в холл. — Если мы сжалимся над этими несчастными и прикончим их, то тем самым вступим в конфликт с законом, а с другой стороны, разве возможно выставить их в таком виде перед людьми? Непростое решение придется нам принять, как вы находите, Траубридж?
Я кивнул.
— Черт побери, а ведь какой башковитый малый оказался, — продолжал де Гранден. — И какой хирург! Четырнадцать ампутаций рук, столько же ног — и каждый пациент остался жив! Жив, чтобы жить и страдать от пыток в этой дьявольской яме! Уму непостижимо! Лишь безумец мог сотворить подобное.
— Нет, вы вспомните, Траубридж, вспомните и подумайте о том, как горевал этот доктор над телом умершего сына и как вынашивал он свою ненависть и жажду мести в отношении женщины, покинувшей его. И вот в его сознании ненависть к одной женщине трансформировалась в ненависть ко всем, которым было суждено ответить за грехи лишь одной. А месть-то какова! Как тщательно он должен был разрабатывать планы, чтобы завлечь их, сколько трудов было потрачено на то, чтобы сотворить это дьявольское сооружение, где хранились их бедные, несчастные, изувеченные тела, и каких высот достигло его хирургическое мастерство, когда он, даже будучи безумцем, смог превратить их некогда очаровательные лица и фигуры в олицетворение страшного кошмара, свидетелями которого мы только что явились. Это невероятно, ужасно! Извлечь из тела все эти кости, а жертвы продолжают жить!
Он встал и беспокойно заходил по холлу. «Что же делать? Что же делать?» — повторял он, ударяя себя ладонями по лбу.
Я следил за его передвижениями по комнате, но разум мой был настолько потрясен увиденными зверствами, что едва ли я был способен как-то помочь ему найти ответ, на этот вопрос.
Я безнадежно смотрел на него. Случайно взгляд мой упал на стену, в которую был встроен камин. Она медленно, очень медленно отклонялась от вертикали.
— Де Гранден, — закричал я, обрадовавшись тому, что что-то отвлекло меня от страшных мыслей, — стена наклоняется!
— Стена? — повторил он. — О черт побери, и правда! Ну конечно, это дождь подмыл фундамент. Быстрее в подвал, иначе эти несчастные погибнут!
Мы кинулись вниз, но сразу же почувствовали, что земля набухла от влаги. Колодец, который вел к хранилищу безумца; наполовину утопал в булькающей, липкой грязи.
— Святая Дева Мария! — воскликнул де Гранден. — Они погибли, как крысы в ловушке. Да упокой Господь их измученные души. Пожалуй, так даже лучше. А сейчас, дружище Траубридж, скорее наверх, надо вынести отсюда то бедное дитя. Нужно спешить, если мы не хотим навечно остаться под руинами этого мерзкого дома!
Гроза наконец истощила все свои силы, и над горизонтом появилось красноватое весеннее солнце, когда мы с де Гранденом подвели измученную, едва державшуюся на ногах девушку к моему дому.
— Драгоценнейшая, уложите ее в постель, — приказал де Гранден моей экономке, которая встретила нас, закутанная в неимоверных размеров ночную рубашку и преисполненная негодования. — Она уже достаточно настрадалась.
Мы прошли в мой кабинет. Он наполнил стакан виски и горячей водой, закурил свою вонючую французскую сигарету, потом посмотрел на меня.
— Так как же могло случиться, мой друг, что вы не знали про этот дом? — требовательным тоном спросил де Гранден.
— Я свернул не там, где надо, и в итоге оказался на Эрбишир-роуд. — Глуповато ухмыльнулся я. — Ee лишь недавно заасфальтировали, а прежде я ею не пользовался, потому что там практически было невозможно проехать. А поскольку я все время был уверен, что мы едем по Эндовер-пайк, мне и в голову не пришло увязать то место со старым поместьем Олмстед, мимо которого я проезжал сотни раз.
— О да, — задумчиво кивнул де Гранден, — небольшой поворот с нужной дороги и — бабах! — какой же путь нам пришлось пройти назад!
— А как быть с этой девушкой? — начал было я, но он взмахом руки остановил меня.
— Этот безумец творил свое дьявольское дело, — проговорил он, — а я, Жюль де Гранден, прооперирую ей глаза и помогу ей. Кстати, не плеснете ли мне еще немного виски, дружище, а то мой стакан уже опустел.
Эдвард Лукас Уайт
Проклятие
— Едва ли следует оспаривать тот факт, господа, — проговорил Томбли, — что человек всегда и везде должен верить глазам своим, а если зрительные ощущения к тому же подкрепляются слуховыми, то для сомнений вообще не остается какой-либо почвы. Да, человек не может не верить тому, что он видит и слышит.
— Не всегда… — мягко вставил Синглтон.
Все повернулись в его сторону. Томбли стоял у камина, повернувшись спиной к очагу и широко расставив ноги, сохраняя при этом свою привычную главенствующую позу. Синглтон, напротив, робко пристроился в углу комнаты. Однако в те редкие минуты, когда он все же открывал рот, слова его действительно заслуживали внимания. Мы уставились на него с тем молчаливым ожиданием, которое обычно подстегивает азарт рассказчика.
— Мне просто вспомнилось, — после небольшой паузы продолжал он, — нечто из того, что я лично видел и слышал во время одной из поездок в Африку.
Кстати, если на свете существовали недостижимые цели, то к их числу, по нашему общему мнению, можно было отнести заветное желание добиться от Синглтона более или менее конкретного описания его африканских вояжей. Получалось, как в повествовании альпиниста, у которого в рассказах фигурируют одни лишь подъемы и спуски. Если послушать Синглтона, то могло показаться, что в Африку он ездил лишь затем, чтобы почти сразу же оттуда возвратиться. Немудрено, что сейчас его слова вызвали особый интерес. Томбли каким-то образом оказался в противоположном от камина углу комнаты, хотя ни один из нас не заметил, что он хотя бы шевельнулся. Вся комната как бы преобразилась, все уставились на Синглтона и запыхтели свежезакуренными сигарами. Синглтон тоже прикурил свою, но она мгновенно погасла, и он, казалось, забыл про нее.
* * *— Мы находились под пологом Великих лесов, где занимались изучением пигмейских племен. Ван Райтен разработал теорию, согласно которой обнаруженные Стенли карлики представляли собой лишь помесь обычных негров с настоящими пигмеями, а потому искренне надеялся обнаружить представителей такой расы людей, рост которых не превышал одного метра, а возможно, был и того меньше. Однако нам пока не удавалось наткнуться хотя бы на следы существования подобных особей.
Слугами мы особо не разжились, развлечений было мало, пищи — тем более, и со всех сторон нас окружал сырой темный лес. Мы представляли собой редкую диковинку в этих местах: ни один из встреченных нами аборигенов никогда раньше не видел белого человека, а большинство о нем даже не слышало. Можно представить себе наше удивление, когда однажды во второй половине, дня к нам в лагерь забрел настоящий англичанин. Мы о нем также ничего не слышали, зато он, напротив, не только знал о нашем существовании, но даже предпринял пятидневный переход исключительно с целью найти нашу стоянку.