Таящийся ужас 3
Слегка склонив голову набок и опустив подбородок на сложенную лодочкой ладонь (признаюсь, что маленький человек вроде меня в такой позе чем-то напоминает котенка, однако ничего не могу с собой поделать), я в сотый раз перечитал слова, переписанные из старинной книги:
«Эта эссенция не подвержена воздействию тепла и солнечных лучей, не стареет со временем и не разрушается ни при каких обстоятельствах. При работе над ее созданием следует проявлять максимальную осторожность и со всей тщательностью соблюдать предписанную последовательность действий по…»
Эту часть текста, как, впрочем, и все последующие, я знал наизусть. Однако я всегда был педантом и потому, повторяю, в сотый раз перечитал каждое написанное слово:
«…первейшей необходимостью является абсолютная стерильность всех фляг и колб…»
После этого я в очередной раз восстановил в мозгу последовательность предстоящих действий и наконец приступил к делу.
Я взял бутылочки, стаканы и две ложки. Затем установил перед собой три пробирки, неделю назад купленные в аптеке. Тщательно промыл все это горячей водой из крана (температуру задал такую, чтобы только руки терпели) и стал все это прополаскивать — раз, другой, третий, после чего вытер предметы чистым полотенцем. Посмотрел на свет висевшей над головой электрической лампы, еще раз протер, опять подержал под лампой и снова протер, пока стекло прямо-таки не заискрилось.
Затем я взял свои порошки, глянул в инструкцию и тщательно перемешал содержимое всех пакетиков друг с другом. В совершенно новой кастрюле, которую я купил неделю назад и спрятал на одной из верхних полок в кухонном шкафу, я подготовил из белых порошков жидкий раствор, поставил на газ, довел до кипения, а затем остудил. Рука у меня, слава Богу, твердая, вот только веки то и дело беспричинно подергиваются, а в уголках глаз скапливаются слезинки. Профессиональное заболевание. Впрочем, я довольно легко избавляюсь от этих слез: просто резко дергаю головой и они срываются. Можно даже сказать, что я научился сплевывать глазами, определенно можно, если как следует задуматься над этим.
Я тихонько напевал свою песенку, а в голове все время вертелись кое-какие мысли.
Я вспоминал, как травил голубей в парке.
Почему меня так никогда и не схватили за руку? Я неоднократно задавал себе этот вопрос, чтобы позабавиться и подразнить себя. Конечно же, у меня был на него готов ответ. Простой, очень простой ответ. Меня не схватили потому, что не знали, в каком направлении я нанесу свой следующий удар. Я разбросал кукурузные зерна в городском парке — это было в понедельник утром, а уже вечером в тот же день все газеты были переполнены фотоснимками мертвых птиц, лежавших, как трупы солдат на плацдарме после высадки морского десанта. Утром во вторник я разбросал арахис перед городской библиотекой, а вечером увидел на страницах газет новые фотографии мертвых голубей…
Что в этих условиях могла сделать полиция? Откуда знать пехоте, куда назавтра поведет ее генерал? Я разворачивал свои силы, двигался вперед, отступал — буквально будоражил их своей тактикой «бей — беги». Ну как они могли схватить подобного противника? Если ваши следы ведут в одном направлении, вас наверняка в конце концов поймают. Но если один отпечаток сегодня располагается здесь, другой завтра — в десяти милях отсюда, а послезавтра новый вдруг оказывается у вас за спиной, как же вам преследовать преступника — под силу это вообще кому-нибудь? Именно поэтому они и не смогли выследить меня, пока я забавлялся отравлением голубей. Именно в этом заключалась моя теория. Так оставить следы…
Вот по такому пути и текли мои мысли, пока я смешивал порошки в маленькой желтой кухне под светом единственной яркой лампочки, за плотно задвинутыми шторами, слыша доносившийся из спальни храп моей жены.
Наконец работа была завершена. Вся смесь сосредоточилась в одной пробирке. Я поднес ее к свету — жидкость поражала своей кристальной чистотой и прозрачностью. Я улыбнулся. В уголке одного глаза блеснула слезинка радости. Я смахнул ее. Теперь мне было ясно: я ни в чем не отступил от рекомендаций старинной библиотечной книги и не совершил ни единой ошибки.
«…один-единственный неверный шаг или отступление от предписанных рекомендаций придаст жидкости отвратительный оттенок. Конечный продукт должен быть прозрачен как слеза…»
Рука моя не дрогнула, хотя сердце в груди было преисполнено ликованием. Наконец-то у меня есть это.
Я тщательно закрыл пробирку пробкой и принялся убирать на кухне. Через пять минут она сверкала чистотой. Я всегда с уважением относился к работе по дому.
Я тщательно вытер полотенцем каждый палец, после чего подул на них. Человек, работающий на стеллажах публичной библиотеки, обычно имеет привычку дуть себе на пальцы.
После этого я снова обратился к своим выпискам:
«…ничто на земле не способно притупить его жало, ни одна сила не может вырвать его сердце, никому не дано укротить биение его пульса — ни огонь, ни вода, ни воздух, ни почва. Он подобен Люциферу и так же, как он, непобедим. Сожги его, но он снова засияет, утопи — он впитает влагу, закопай — прорастет. Прикосновение его подобно року. Прежде плоть сгниет, чем ослабнет его сила…»
Я решил порадовать себя одной из своих старых шуток. «Словно античный поэт написал рекламное объявление о лаке для ногтей», — сказал я себе. Впрочем, чувства юмора у меня хватает. Как говорит Генри Петерс, «хитри, но живи». А теперь наступала пора основной части вечерней забавы.
Ежедневно миссис Петерс и я выпивали одну бутылку молока и одну — сливок. И сегодня вечером две пустые и чистые бутылки — прямо-таки родные братья, только один постарше и побольше, а другой, младший, более миниатюрный, олицетворявшие собой источник силы, бодрости и энергии, стояли рядышком у края раковины. Я внимательно оглядел их. Потом покачал головой, словно в чем-то допустил промашку. Но колебание длилось лишь какое-то мгновение.
Молочную? Или из-под сливок? А может, обе?
Я еще немного поразмышлял над этим, затем пожал плечами. В конце концов какая разница? Взял в руки молочную бутылку, понюхал ее горлышко и ощутил сохранившийся аромат чистого, свежего молока. После этого я капнул в бутылку одну-единственную, совсем крошечную, как слезинка, капельку прозрачной жидкости из пробирки. Покрутил сосуд, — потряс, одновременно наблюдая, как крошечные струйки разбегаются от капли в разные стороны, размазываясь по стенкам, утончаясь, высыхая и полностью исчезая. «Действует», — заверил я себя самого и выставил обе бутылки за дверь, на их обычное место, где завтра утром молочник подберет их.
Это произошло двумя днями позже. Не могло не произойти. Где-то в дальней западной части города. Семья из пяти человек — отец, мать и трое детей. Были обнаружены мертвыми за обеденным столом. Отравление.
Я прочитал об этом в утренних газетах. Прочитал и аккуратно сложил бумажный лист, после чего позволил себе тихонько посмеяться. Дурни пустоголовые — как же я вас обвел вокруг пальца! Все оказалось даже проще, чем отравить голубей.
В этот вечер, когда звуки храпа вновь начали Наполнять меня спокойствием и уверенностью, я прошел на кухню. Снова взял пустую молочную бутылку и капнул в нее из пробирки. Старинная книга сказала мне, что ни одна сила на свете не способна разрушить это вещество, и она не солгала. Ничто не могло разрушить его — ни жара, ни свет, ни вода, ни огонь, ни даже пастеризация. Оно способно противостоять любому противоядию. Покончив с этой процедурой, я снова выставил бутылку за дверь.
Результат наступил через два дня. И снова о нем написали своим четким шрифтом почти все газеты. На сей раз это оказался мужчина, проживавший в районе Барбэнк. Ситуация была в общем-то идентична первой. Найден за обеденным столом. Диагноз: отравление. Он упал лицом прямо в тарелку с овсяной кашей и к моменту обнаружения был холоден как лед.