Таящийся ужас 3

Среди ночи дверь восьмой палаты открылась. Баклагов вышел в коридор, осмотрелся. Убедившись, что здесь никого нет, кроме спящего Матвеева, он подошел к укрытому телу и приподнял край простыни. Лицо Паши заострилось, и чем-то он сейчас напоминал воробья. Баклагов долго рассматривал его, потом накрыл простыней и скрылся в палате. Больше в эту ночь он в коридор не выходил.
Утром покойника увезли. Милицейский капитан, хмурый и неразговорчивый, составил какие-то бумаги и дал подписать их Вите и Матвееву. Матвеев подписал сразу, не читая, а Вита пыталась прочитать, но неожиданно разрыдалась и подписала, не дочитав. Капли ее слез капитан молча смахнул рукавом своего кителя. Доктор Родионов стоял в стороне, кусая губы.
— Где у вас приемный покой? — спросил капитан. — Там вчера наш работник шапку свою забыл.
— Лейтенант, что ли? — вспомнил Матвеев. — Тот, что вчера нам больного привез?
— Да, — сказал капитан и потер глаза рукой. — Тот самый.
— Я провожу вас, — сказал Матвеев.
Они вышли на улицу и направились к соседнему корпусу.
— Он на стуле ее оставил, — сказал Матвеев. — Когда он уже уехал, я заходил туда и видел, что она лежит.
Шапка с кокардой так и лежала на стуле.
— Я забираю ее, — сказал капитан дежурному врачу.
— Забирайте, — пожал плечами врач. — Пусть не забывает в следующий раз.
— Он уже никогда ничего не забудет, — сказал капитан. — Он застрелился вчера.
Врач вздрогнул и поднял глаза на капитана.
— Как… застрелился? — спросил с запинкой Матвеев.
— Небрежное обращение с оружием, — сказал капитан. — Сдавал пистолет после дежурства, а в стволе оставался патрон.
Он взял шапку лейтенанта в руку и вышел.
— Надо же, — пробормотал врач. — Совсем молодой был. Ты видел его вчера?
— Видел, — сказал Матвеев. — Он больного привез.
— Да, — кивнул врач. — Он еще ему наподдал здесь немного, кажется.
Спустя полчаса Матвеев встретил Баклагова в коридоре. Он уже было прошел мимо, потом, словно что-то вспомнив, сказал Баклагову в спину:
— Погиб лейтенант, тот, который тебя вчера сюда привез.
Баклагов замер, но не обернулся.
— Застрелился он, — сказал Матвеев. — По неосторожности.
— Он бил меня вчера, — сказал Баклагов, не оборачиваясь, и пошел дальше.
Зачем он это сказал? Чтобы показать, что не простил?
Матвеев нагнал его и, схватив за плечо, развернул к себе лицом:
— А Пашу покойного, санитара нашего, ты тоже не простил после смерти?
— А я на него зла и не держал, — спокойно ответил Баклагов и осторожно высвободил плечо. — Нельзя зло держать — аукнется оно после.
— Меня, может быть, скоро выпишут, — сказал Коля. — Родионов сегодня сказал.
Баклагов повернулся к нему и посмотрел долгим взглядом.
— Да, брат, вот так-то, — сказал Коля. — Домой отправят.
— Ты работаешь?
— А как же, — Коля улегся на кровати поудобнее. — Я токарем на «Штамповщике» — знаешь?
— Знаю, — сказал Баклагов.
— А сам-то ты где работаешь?
— Нигде.
— А живешь?
— Нигде.
— Как это — нигде? Ты не местный, что ли?
— Не местный.
Коля приподнялся на локте:
— А «Штамповщик» наш откуда знаешь? Бывал там?
— Нет, — сказал Баклагов. — Я вообще первый раз в вашем городе.
— Ничего не понимаю, — замотал головой Коля.
— И я не понимаю, — спокойно сказал Баклагов. — Просто знаю про твой завод — и все. К нему шестым трамваем можно доехать, да?
— Можно, — кивнул Коля.
— А директорский кабинет у вас на третьем этаже. Так?
Коля лег на спину и рассмеялся.
— Да ты меня просто разыгрываешь. Ты был у нас на заводе.
— И у тебя в цеху есть собственный шкафчик для вещей, — продолжал Баклагов. — На дверце старый календарь висит: там рыбак с удочкой на картинке.
Коля перестал смеяться и лежал, глядя в потолок, мучительно о чем-то размышляя.
— Может, ты мне еще скажешь, за какой год этот календарь? — наконец спросил он.
— Там только две первые цифры видны, — сказал Баклагов после небольшой паузы. — Единица и девятка, а дальше пусто — оторван. Я же говорю — старый календарь.
 
Коля смотрел в потолок, и на его лбу выступали капли пота.
— Лоб вытри, — сказал Баклагов. — Что это с тобой?
— Душно мне чего-то, — не поворачивая головы, хрипло сказал Коля. — Жарко здесь очень.
Вечером Родионов вызвал Баклагова к себе в кабинет и беседовал с ним полчаса. Удовлетворившись беседой, он назначил дополнительные лекарства.
— Все будет нормально, — сказал Родионов. — Поверьте мне.
— Что вы понимаете под словом «нормально»?
— Я имею в виду ваши проблемы с самочувствием.
— Я чувствую себя неплохо.
— Согласен с вами, — кивнул Родионов. — Но мне кажется, что вам надо немного отдохнуть.
— От чего?
— Ни от чего. Просто отдохнуть.
— Это вы так решили?
— Я.
— Но ведь вы врач, не так ли?
— Совершенно верно.
— Разве дело врача определять, надо отдыхать человеку или нет? И еще назначать при этом лекарства? Если я просто нуждаюсь в отдыхе, зачем же меня насильно лечить?
— Вас никто насильно не лечит, — мягко сказал Родионов.
— Значит, я могу отсюда уйти?
— Это нежелательно.
— Могу или нет?
— Нет.
— Почему?
Родионов вздохнул.
— Мне вчера санитар сказал, что это заведение — дурдом. Это так?
— Кто это вам сказал? — поморщился Родионов.
— Паша. Тот, который убился.
— Он неправильно выразился.
— А как правильно?
— Больница.
— Психбольница?
— Психиатрическая больница.
— А какая разница?
— Звучит более прилично.
— Значит, меня здесь лечат от этого, — Баклагов показал на свою голову.
— Пока мы больше наблюдаем за вами.
— А потом начнете лечить?
— Если возникнет необходимость.
— А кто определит: она возникла или нет?
— Я.
— Итак, вы решите: правильно я мыслю или нет. Вы знаете, как именно надо мыслить, да? Вы знаете, какие мысли правильные?
— Мы позже с вами об этом поговорим, — сказал Родионов. — Не возражаете?
— А если я скажу, что возражаю?
— У меня нет времени сейчас. Я все равно не смогу продолжить с вами беседу, даже если вы будете настаивать на этом.
— Значит, вы определяете продолжительность беседы? Я не имею никакого отношения к этому?
Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул человек в белом халате.
— Заходи, — сказал Родионов. — Мы уже закончили.
Баклагов встал со стула и молча вышел.
— Выручил ты меня, — сказал Родионов человеку в белом халате. — Такой больной попался — почемучка. Не отвяжешься.
— Что у него?
— Похоже, шизофрения.
— А-а, тогда понятно. Философствовать может сколько угодно. Ты гони его — и все дела.
— Для этого ему надо сказать, что он болен и что у меня таких, как он, полсотни.
— Вот и скажи.
— Не могу, — покачал головой Родионов. — Я смотрю ему в глаза — и не могу.
— А ты не смотри. Псих — он и есть псих, как говорит мой сынишка. И разговор с ним должен быть соответствующий.
Свет в палате погасили. Баклагов лежал на спине, вспоминая происшедшее с ним за последние дни. Коля на своей койке ворочался, и в его дыхании чувствовалось что-то нехорошее.
— Толя! — шепотом позвал он.
— Ты меня зовешь? — встрепенулся Баклагов.
— Тебя. — Коля придвинулся поближе. — Я вот что хочу тебе сказать. Я все равно повешусь.
— А жена?
— А что жена?
— Она останется одна?
— Одна. Она дура, Толик.
— Сколько ты с ней прожил?
— Двадцать пять. Нет, погоди… Двадцать шесть.
— С дурой прожил?
— С дурой.
— Так ты сам, значит, дурак, раз жил столько с дурой.
— Наверное, так, — согласился Коля.
— Может, лучше просто развестись?
— А дальше жить как? Жизнь-то не переделаешь теперь.