Высокие ставки. Рефлекс змеи. Банкир
Она кивнула.
— Действие варфарина радикально снижает действие витамина К, который необходим для нормального свертывания, так что Кальдеру, чтобы дать событиям обратный ход, всего лишь требовалось скормить лошадям побольше витамина К... который в большом количестве содержится в люцерне.
— А «б+в»? — тупо спросил я.
— Барбитурат и варфарин. Механизмы различны, но если вы применяете их в смеси, а потом прекратите давать только барбитурат, вы можете вызвать что-то вроде отсроченного кровотечения, где-то через три недели. — Она помолчала. — Мы просмотрели все наши фармакологические справочники, и везде есть совершенно ясные предупреждения, для тех, кому это требуется, что нельзя прописывать людям вместе с варфарином антибиотики, или барбитурат, или еще фенилбутазон, или анаболики и стероиды без тщательной корректировки дозы варфарина. И понимаете ли, — продолжала она, — смешивать два средства в одной капсуле — это блестящий ход, потому что никто не догадается, что дает лошади два лекарства вместо одного... И мы считаем, что Ян Паргеттер мог помещать Кальдеровы капсулы в стандартную бутылочку, и владелец лошади думал, что дает лошади то, что обозначено на этикетке.
Я поморгал.
— С трудом верится.
— Легче легкого, — сказала Пен. — А дальше будет еще легче.
— Что, и дальше есть?
— Более чем. — Она усмехнулась. — Как насчет тех несчастных животных, страдающих общей немощью, которые до того ослабевают, что с трудом передвигаются?
Я проглотил комок в горле.
— Как насчет них?
— Вы говорили, что в портфеле Яна Паргеттера нашли большую бутыль с горсточкой пилюль? На ней было написано «диуретик», другими словами, эти таблетки вызывают обильное мочеиспускание.
Я кивнул.
— Ну так вот. Мы идентифицировали одну из тех, что вы забрали. Если вы просто будете достаточно долго давать лошади эти специфические цианидные таблетки мочегонного, то спровоцируете именно тот вид общей прогрессирующей слабости, который находили у этих лошадей.
Я потерял дар речи.
— А чтобы исцелить слабость, — продолжала она, — вам нужно просто прекратить давать диуретик и запастись хорошей пищей и простой водой.
Але-оп! — Она торжествующе заулыбалась. — С точки зрения химии, это просто изящно. Слабость вызывается постоянным чрезмерным отделением солей калия, которые необходимы организму для поддержания сил, и лечение заключается в скорейшем восстановлении уровня калия в организме... с помощью солей калия, которые можно купить где угодно.
Я благоговейно внимал. Она наслаждалась своими разоблачениями.
— Перейдем теперь к лошадям с неизлечимыми язвами и нарывами.
И такие были в конюшне, вспомнил я.
— Язвы и нарывы обычно довольно быстро очищаются повязками, пропитанными мазью с антибиотиком. Что ж... к этому времени мы подозревали уже абсолютно все, так что под конец взяли тот крошечный тюбик с мазью, который вы нашли в портфеле Яна Паргеттера, и проверили. И — глядь! — а там никакой не антибиотик.
— А что?
— Кортизоновая мазь.
Она насладилась моей непонятливостью.
— Кортизоновая мазь прекрасно действует на экземы и аллергию, но она не универсальна. Собственно, если вы пораните лошадь, занесете грязь в рану, чтоб она воспалилась, а потом приметесь добросовестно втирать кортизон дважды в день, вы получите чудесную маленькую язвочку, которая никогда не подсохнет. Пока, разумеется, не отошлете лошадь к Кальдеру, который возложит на ваше сокровище руки... вместе с обычным антибиотиком, который и начнет нормальный процесс исцеления.
— Господи милостивый.
— Не мажьте кортизоновой мазью порезы, — сказала Пен. — Многие так делают. Это глупо.
— Не буду, — пылко пообещал я.
Она ухмыльнулась.
— Знаете, тюбики с зубной пастой заполняют с заднего конца. Так что мы внимательно присмотрелись и обнаружили, что конец тюбика был раскручен, а потом вновь запечатан. Очень ловко.
Теперь она, похоже, закончила, и я спросил:
— Это все?
— Это все.
Какое-то время мы размышляли молча.
— Это ответ на кучу вопросов, — наконец сказал я.
— Например?
— Например, почему Кальдер убил Яна Паргеттера. Паргеттер хотел что-то прекратить... может быть, эти проделки с болезнями. Сказал, что с него хватит. Сказал еще, что остановит и Кальдера, и тем, должно быть, подписал свой приговор.
Пен спросила:
— Кальдер вам так и сказал?
— Да, так и сказал, но в тот момент я не понимал, о чем он.
— Интересно, — задумалась она, — почему Ян Паргеттер захотел остановиться? Они явно делили между собой постоянный приличный доход. Кальдер, должно быть, завербовал его Бог знает когда.
— Селен, — сказал я.
— Что?
— Селен — вот почему. Вызывая у лошадей заболевания, а потом исцеляя их, они не рисковали причинить неисправимый вред. По сути, вреда вообще не было. Но селен — это навсегда. Жеребята останутся уродцами. Я догадываюсь, что эту идею Кальдера Паргеттер счел отвратительной. И взбунтовался, возможно, потому, что он все-таки был ветеринаром.
— А Кальдер не захотел расстаться с идеей... и убил.
Я кивнул.
— Кальдер ведь рассчитывал не только на доход, но и на славу. И если бы Джинни каким-то образом не заполучила этот шампунь, он, вполне возможно, достиг бы своего.
— Удивляюсь, как она смогла, — сказала Пен.
— Гм. — Я неловко поерзал на кровати. — Я вспомнил, как звали того работника Кальдера, который напомнил мне Рикки Барнета. Джейсон. Я вспомнил той ночью... в конюшне... забавно, какие штуки проделывает память.
— А что с ним такое? — сочувственно спросила Пен.
— Я вспомнил, как Кальдер говорил, что дает пилюли Джейсону, а тот дает их лошадям. Он имел в виду травяные пилюли. Но когда Яна Паргеттера не стало, Кальдер, должно быть, нашел кого-то другого, чтобы давать лошадям эти двойные капсулы... потому что лошади с такими болячками не переводились у него во дворе и после смерти Яна Паргеттера.
— Наверное, нашел, — безучастно сказала она. — Только...
— Только что?
— Только когда мы в ту субботу обыскивали двор, перед тем, как услышали ваш крик, мы заглядывали в разные стойла, и там почти не было лошадей.
Поместье на этот раз пустовало.
— Могу догадаться, — медленно сказал я, — что Джейсон был слишком занят. Он три месяца или больше проработал в конюшне Оливера, скармливая лошадям яблоки с селеном.
Тут в моем мозгу вспыхнула картинка. Яблоки... Шон, конюх, спешит через двор, размахивая ведром и грызя яблоко. Шон, Джейсон: одно и то же лицо.
— Что такое? — спросила Пен.
— Фотография Рикки Барнета.
— Ах, да.
— Тут говорят, что завтра меня смогут выписать, сказал я, — если уж мне так хочется.
Она вытаращилась на меня с комическим отчаянием.
— Слушайте, что точно у вас сломано?
— Говорят, что в верхнем списке лопатка, ключица, плечевая кость и несколько ребер. Внизу, — пожаловался я, — они запутались. Я не знаю, где в лодыжке помещается столько костей.
— Они их закрепили?
— Бог знает.
— Как вы собираетесь с этим управляться?
— Потихоньку.
— Не дурите, — сказала она. — Оставайтесь здесь, пока не срастется.
— На это могут уйти недели... там еще какие-то дела со связками, или сухожилиями, или я не понял.
— Что еще за дела?
— Да я не вслушивался.
— Тим! — Она вышла из себя. — Да... это до того нудно...
Она подняла глаза к небу и наконец рассмеялась.
— Я принесла вам подарочек из своей аптеки. — Она порылась в сумочке. — Возьмите, с любовью от меня.
Я взял протянутую ею маленькую коробочку и посмотрел на этикетку.
«Окопник». Пен ухмыльнулась.
— Спокойно можете принимать. Окопник содержит алантоин, а он способствует сращиванию костей. Вот чего не отнять... Кальдер поистине был величайшим знатоком всех существующих лекарственных средств.
Во вторник, 5 июня, Оливер Нолес забрал меня из больницы, повозил по разным поручениям, а затем отвез к себе домой, не в последнюю очередь из сочувствия, но главным образом чтоб поговорить о деле. Я ожидал, что он примет мою временную нетрудоспособность в обычной прямой и бесстрастной манере. Так он и сделал, только сухо заметил, увидев меня, что, когда я по телефону напрашивался на приглашение, я упомянул о «паре трещин» и не сказал, что на мне пол-акра бинтов и пластыря, а поверх всего такие живописные лохмотья.