Высокие ставки. Рефлекс змеи. Банкир

— Вы повеселитесь, — сказал я с завистью.
— Это маленькие горластые бандиты.
Зазвонил его телефон, тут же звякнул мой, и заимодавство пошло своим чередом. Надо бы и мне, подумал я, стать почтительным сыном и провести Рождество с матерью в Джерси, как она хотела, и мы будем смеяться и играть в трик-трак, и я, как обычно, опечалю ее тем, что не привезу с собой подругу, предполагаемую производительницу маленьких бандитов.
— Почему же, милый, — как-то спросила она меня несколько лет назад почти с отчаянием, — ты не выберешь одну из этих вполне приличных девушек и не женишься на ней?
— Ни с одной из них я не хотел бы провести всю свою жизнь.
— Но ты же спишь с ними?
— Да, мама.
— Ты чересчур привередлив.
— Должно быть, так.
— Ты не можешь вечно оставаться одиноким, — недовольно сказала она.
— У других сыновья умеют заводить себе постоянных подруг, иногда живут с ними многие годы, хоть и не женятся, так почему ты не можешь?
Я улыбнулся подстрекательству к тому, что когда-то называлось грехом, поцеловал ее и сказал ей, что предпочитаю жить один, но когда-нибудь найду совершенную девушку и полюблю навеки; и вот не успел я оглянуться, как нашел ее, замужем за другим.
Подошло воскресенье, и я отправился в Клэфем, отведать привычной горькой сладости.
За обедом я на пробу упомянул, что видел мальца, который пытался убить Кальдера, и они отреагировали так живо, как я и ожидал. Гордон сказал:
— Вы, конечно же, сообщили в полицию?
А Джудит добавила:
— Он опасен, Тим.
Я покачал головой.
— Нет. Не думаю. Надеюсь, что нет. — Я криво улыбнулся и рассказал им все про Рикки Барнета и Индийского Шелка, и давление обстоятельств, которое привело к попытке применить нож. — Не думаю, что он повторит что-либо подобное. Он уже так вырос после этого, что чувствует себя другим человеком.
— Надеюсь, что вы правы, — вздохнул Гордон.
— Подумать только, что Индийского Шелка купил именно Дисдэйл, сказала Пен. — Разве не странно?
— Притом, что он утверждал, будто стеснен в средствах, и пожелал продать места в ложе в Аскоте, — добавила Джудит.
— М-м... — сказал я. — Но после того, как Кальдер вылечил лошадь, Дисдэйл чуть не сразу ее продал и получил немалую прибыль, как я понял.
— В этом весь Дисдэйл, — осуждающе сказал Гордон. — Отчаянно рисковать, ставить на карту все до последнего гроша, хватать добычу, если повезет, и быстро смываться. — Он усмехнулся. — К Аскоту, по-моему, он спустил всю прибыль с Индийского Шелка и остался при своих. Люди его склада легко наживают тысячи и так же легко их теряют.
— Он должен испытывать колоссальную веру в Кальдера, — задумчиво сказала Пен.
— Не такую уж колоссальную. Пен, — сказал Гордон. — Вдвое больше того, что живодер заплатил бы за тушу.
— А ты бы купил умирающую лошадь? — спросила Джудит. — То есть если бы Кальдер сказал, мол, купи, и я ее вылечу, ты бы ему поверил?
Гордон с нежностью взглянул на нее.
— Я не Дисдэйл, дорогая; не думаю, чтобы я ее купил.
— И именно так, — подчеркнул я, — Фред Барнет лишился Индийского Шелка. Он думал, что могущество Кальдера — один обман, и не захотел швыряться такими деньгами, только чтобы это проверить. Но Дисдэйл захотел. Купил лошадь и, по-видимому, заплатил Кальдеру... который похвастался своим успехом по телевидению и чуть не был убит за это.
— Вся эта история — ирония судьбы, — сказала Пен, и мы продолжили несвязную дискуссию за кофе.
Я остался до шести, потом Пен ушла в свою лавочку — она работала в воскресенье вечером, — а Гордон к этому времени устал, и я поехал домой в Хэмпстед в обычном состоянии после Джудит: полу-насытившийся-полуголодный.
К концу ноября по приглашению Оливера Нолеса я отправился на еще один воскресный обед, на этот раз на конный завод в Хартфордшире.
Ничего удивительного, что это оказался один из школьных выходных Джинни и она появилась и свистнула Сквибсу, который семенил за мной через дворы.
— А вы знаете, что у нас здесь было в мае сто двадцать две кобылы одновременно? — похвасталась она.
 
— Немало, — поразился я.
— Получилось сто четырнадцать жеребят, и только одна кобыла и двое жеребят умерли. Просто невероятный рекорд, правда?
— Твой отец — большой мастер.
— Как и Найджел, — нехотя признала она. — Отдадим ему должное.
Не удержавшись, я улыбнулся.
— Его сейчас здесь нет, — сказала Джинни. — Он вчера поехал в Майами, валяться на солнышке.
— Найджел?
Она кивнула.
— Он каждый год в это время уезжает. Говорит, что набирается сил перед зимой.
— И всегда в Майами?
— Ему там нравится.
Поместье вновь было таким, каким я увидел его впервые: тот же стылый холод ноября, то же неспешное, тихое созревание. Джинни, уютно закутавшись в пухлую куртку, выдала нескольким кобылам в первом дворе морковки из кармана и повела меня без задержки мимо пустых загонов, мимо второго двора, двора жеребят и случного сарая.
Наконец мы, как всегда, очутились на дворе жеребцов, где любопытство заставило обитателей выглянуть наружу, едва они заслышали наши шаги. Джинни с отцовским апломбом одарила их морковками и лаской, и Сэнд-Кастл милостиво позволил ей погладить его по храпу.
— Он сейчас тихий, — сообщила она. — В это время года он на пониженном питании.
Я почувствовал, какая масса знаний скрывается за простыми словами.
— Чем ты собираешься заниматься, когда окончишь школу?
— Вот этим, разумеется. — Она потрепала жеребца по шее. — Помогать папе. Как его ассистент.
— И больше ничего?
Она помотала головой.
— Я люблю жеребят. Я вижу, как они рождаются, и слежу, как они растут. И не хочу ничего другого и не захочу никогда.
Мы покинули жеребцов и прошли между загонами, населенными кобылами и жеребятами, по тропинке к Уотчерлеям. Сквибс трусил впереди и метил столбы ограды. Хозяйство соседей, чье ветхое состояние я только мельком увидал, погнавшись за сбежавшими пятью миллионами, оказалось нынче почти таким же опрятным, как и метрополия; покраска была явно обновлена, и бурьян напрочь исчез.
— Папа не выносит беспорядка, — сказала Джинни, когда я прошелся насчет чистки оружия. — Уотчерлеям правда крепко повезло, что папа и аренду выплачивает, и хозяйство приводит в порядок, и нанимает их присматривать за животными в конюшне. Может, Боб и ворчит немного, что он себе не хозяин, но Мэгги говорила мне только на прошлой неделе, что она во веки веков благодарна Кальдеру Джексону, который украл у них дело.
— Вряд ли он украл его, — мягко возразил я. — Ну, вы знаете, что я хочу сказать. Если вы такой зануда, скажите лучше. — Она хихикнула. — А Мэгги наконец купила себе кое-что из одежды, и я за нее рада.
Мы вошли во двор, заглянули в денники, и Джинни извлекла последние морковины и приласкала обитателей, и кобыл, и подросших жеребят, и поговорила с ними, и все они приветливо тянулись к ее рукам, нежно обнюхивая ее и пофыркивая. Вокруг нее был мир, она была в мире, и там, где она находилась, утихала растущая боль.
  
Год третий: апрель
 
Отправившись, как обычно, за «Что Происходит...», Алек вернулся с букетом желтых тюльпанов, и теперь они стояли у него на столе в пивной кружке, излучая сиянье весны, прямые, как гвардейцы.
Гордон писал заметки; почерк его сделался еще мельче. Двое старших коллег считали дни до пенсии. Жизнь офиса; обычный день.
Мой телефон зазвонил, и я, не отрываясь от письма человека, который выращивал помидоры и просил продлить ему ссуду (поскольку ему вот сию минуту понадобилась новая теплица величиной в пол-акра), не сразу нашарил трубку.
— Это Оливер Нолес, — сказал голос. — Это вы, Тим?
— Привет, — тепло отозвался я. — Как у вас, все в порядке?
— Нет.
Слово прозвучало болезненно резко, и я весь подобрался мысленно и физически.
— В чем дело?
— Вы можете приехать? — спросил он, не отвечая прямо. — Я очень обеспокоен. Я хочу с вами поговорить.