Высокие ставки. Рефлекс змеи. Банкир

— А что они означают? — вмешался Гордон.
— Избавляет от газов, избавляет от боли, избавляет от глистов.
Гордон рассмеялся вместе со всеми.
— Давайте примем немного тинктуры виноградного анодина. — Он подлил вина в наши стаканы. — Вы серьезно верите, Тим, что Кальдер исцеляет лошадей прикосновением?
— Я уверен, что он в это верит, — задумчиво сказал я. — Не знаю, позволяет ли он наблюдать. И даже если позволит, что можно увидеть? Не думаю, что он говорит лошадям: «Вам нужно побольше спать и гулять на воздухе».
Джудит удивилась:
— Вы говорите так, будто хотели бы, чтоб это было правдой. Да ведь Гордон и Гарри воспитали вас как Фому неверующего!
— Кальдер производит впечатление, — сознался я. — И его поместье тоже. И гонорар, который он берет. Он не мог бы назначать такие высокие цены, если бы не получал реальных результатов.
— Он выписывает травы из-за границы? — спросила Пен.
— Я не спрашивал.
— Почему вы так думаете? — заинтересовался Гордон.
— Ну... — Пен подумала. — Кое-что из того, о чем упоминал Тим, довольно экзотические вещи. Желтокорень — иначе гидрастис, говорят, в прошлом им лечили практически все, что только может прийти в голову, но нынче он в основном используется в микроскопических дозах для глазных капель.
Должно быть, импортируется из Америки. А фо-ти-тьенг — это Hydrocotyle asiatica minor, также называемый эликсиром долголетия, — этот растет, насколько мне известно, в тропических джунглях на Дальнем Востоке. Я вот о чем: по-моему, если лошадей пользуют подобными снадобьями, то это должно широко практиковаться.
Если на меня произвел впечатление Кальдер, то, возможно, еще большее — Пен.
— Не знал, что аптекари так здорово разбираются в травах.
— Я просто интересовалась, изучала их свойства, — возразила она. О старинных снадобьях очень скупо упоминается на официальных фармацевтических курсах, и почему-то даже о дигиталисе и пенициллине мало сведений.
Большинство аптек не торгуют непредписанными лекарственными травами, но я торгую, и, честно говоря, они помогают куче народу.
— А вы сторонница чесночных припарок на детские пятки при судорожном кашле? — спросил Гордон.
Оказалось, что нет. Мы посмеялись.
— Если кто-то верит в Кальдера, — решительно заявила Джудит, пусть верит в него, и в чесночные припарки, и во все вместе взятое.
Мы вчетвером провели вместе приятный день и вечер, и когда Джудит и Гордон отправились спать, я проводил Пен до ее дома, куда она отправлялась каждую ночь, и свежий воздух улицы наполнил мои легкие.
— Вы ведь возвращаетесь домой завтра, так? — спросила она, шаря в поисках ключей.
Я кивнул.
— Утром.
— Мы хорошо позабавились. — Она наконец нашла ключи и вставила один из них в замок. — Не хотите зайти?
— Нет... Немного пройдусь.
Она отперла замок и встала в дверях.
— Спасибо за змея... он так блестел. И давайте распрощаемся, хотя я догадываюсь, что, если Джудит выдержит, я еще вас увижу.
— Выдержит что? — спросил я.
Она поцеловала меня в щеку.
— Спокойной ночи. И верите или нет, но травка, известная под названием «цветок страсти», помогает от бессонницы.
Насмешка повисла в воздухе, как улыбка Чеширского Кота. Пен вошла в дом и закрыла за собой дверь, а я беспомощно остался стоять на крыльце, и мне очень хотелось позвать ее обратно.
  
Год второй: февраль
 
Ян Паргеттер был убит первого февраля, примерно в час дня.
Я узнал о его смерти от Кальдера. В тот вечер меня что-то подтолкнуло, и я позвонил ему, чтобы запоздало поблагодарить за прием, пригласить на ответный обед в Лондон и порасспрашивать, как ему понравилось турне по Америке.
— Кто? — непонимающе отозвался он, когда я представился. — Кто?
Ах, Тим... Слушайте, я не могу сейчас говорить, я просто не в себе... Погиб мой друг, я больше ни о чем думать не могу.
— Простите, — не очень уместно сказал я.
— Да... Ян Паргеттер... но вы, наверное, его не знаете...
На этот раз я вспомнил сразу. Ветеринар. Большой, надежный; рыжеватые усы.
 
— Я встречался с ним, — сказал я, — у вас дома.
— Правда? Ах, да. Меня это так оглушило не могу сосредоточиться.
Слушайте, Тим, позвоните в другой раз, ладно?
— Да, конечно.
— Дело не только в том, что он много лет был моим другом, — продолжал он. — Я просто не знаю... Я правда не знаю, что будет без него с моим делом. Он посылают мне столько лошадей... такой хороший друг... я совершенно оглушен... Слушайте, позвоните потом... мне жаль, Тим. — Он дрожащей рукой положил трубку, и она тренькнула.
В тот момент мне показалось, будто он хотел сказать, что Ян Паргеттер погиб при каком-то несчастном случае, и только на следующий день, когда мне на глаза попалась заметка в газете, я осознал разницу.
"Ян Паргеттер, хорошо известный, весьма уважаемый ветеринарный хирург Ньюмаркета, вчера утром был найден мертвым в своем доме. Полиция подозревает ограбление. Утверждают, что Паргеттер получил повреждение черепа. Из дома исчезли определенные медикаменты. Тело Паргеттера было обнаружено миссис Джейн Халсон, приходящей горничной. Ветеринар проживал со своей женой и тремя маленькими дочерьми, все они отсутствовали дома во время нападения.
Миссис Паргеттер, как сообщили ночью, очень страдает, и ей прописаны седативные средства".
Сколько же таких немногословных печальных сообщений, подумал я, и сколько скорбящих, потерявших близких. Это был первый из моих знакомых, которого убили, и несмотря на то, что наше знакомство было совсем непродолжительным, меня очень расстроила его смерть. И если меня настолько выбила из колеи смерть случайного встречного, как же, подумал я, можно вообще прийти в себя, :если убьют того, кого хорошо знал и любил. Как тогда справиться с гневом? Смириться с жаждой мести?
Я, конечно же, читал высказывания мужей и жен, которые «не ожесточились» после убийства супруга, и никогда не мог этого понять. Смерть Яна Паргеттера вызвала во мне ярость по отношению к тому, кто самонадеянно решил, что имеет право убить человека.
Благодаря Аскоту и Сэнд-Кастлу мой доселе дремавший интерес к скачкам, казалось, окончательно готов был пробудиться, и этой зимой я потратил три или четыре субботы, чтобы съездить в Кемптон или Ньюбери и посмотреть скачки с препятствиями. С Урсулой Янг мы уже были в приятельских отношениях, и именно от этой бодрой, хорошо информированной лошадиной свахи я получил больше сведений о Яне Паргеттере и его смерти.
— Выпьете? — предложил я в Кемптоне, прячась в поднятый воротник от пронизывающего ветра.
Она посмотрела на часы (сколько я ее видел, она ничего не делала, не сверившись со временем) и согласилась пропустить глоток. Виски для нее, кофе для меня, как и в Донкастере.
— Теперь признайтесь, — потребовала она, крепко стиснув стакан и крича мне в ухо сквозь общий гул бара, набитого такими же продрогшими клиентами, жаждущими согреться изнутри, — когда вы задавали все те вопросы про паи на жеребцов, имелся в виду Сэнд-Кастл?
Я улыбнулся, но не сказал ни слова, усердно заслоняя свой кофе от толчков соседских локтей.
— Видимо, так, — заключила она. — Смотрите — вон столик. Быстрей за него.
Мы уселись в углу, а над нашими головами грохотал бар, и кабельное телевидение транслировало повтор решающих моментов прошлых заездов. Урсула приблизила свою голову к моей.
— Вот это выкинул номер Оливер Нолес!
— Вы одобряете? — поинтересовался я.
Она кивнула.
— Он с одного хода попал в дамки. Быстро соображает. Толковый мужик.
— Вы его знаете?
— Да. Частенько встречались на торгах. Он женат на воображале, которая бросила его ради канадского миллионера или кого-то еще, и, может быть, еще поэтому он метит в экстра-класс; просто, чтоб ей доказать. — Урсула жестко улыбнулась. — Она сделала ему по-настоящему больно. Надеюсь, у него все получится.