Высокие ставки. Рефлекс змеи. Банкир
Он решительно закрыл рот, как будто закончил речь, но через несколько секунд, в течение которых вся огромная толпа смотрела, как Сэнд-Кастл, освещенный солнцем, вымахивает легким галопом к месту старта, почти благоговейно произнес:
— Это великий конь. Великий.
По-моему, первый раз за весь день у него вырвалось непроизвольное замечание. В дрогнувшем голосе послышался неподдельный энтузиазм.
— Он выглядит великолепно, — согласился я.
Кальдер Джексон улыбнулся, как будто терпеливо снисходя к моим поверхностным суждениям, несравнимым с глубиной его знаний.
— Он должен был выиграть Дерби, — сообщил он. — Его прижали к ограде, он не сумел вовремя высвободиться.
Мое место подле великого человека заняла Беттина, которая взяла его под руку и сказала:
— Дорогой Кальдер, давайте пройдем поближе, там вам будет виднее, чем отсюда из-за спин.
Она одарила меня легкой фотогеничной улыбкой и потянула своего пленника за собой вниз по ступеням.
В гуле, что превратился в рев, скакуны преодолевали дистанцию в полторы мили; длиннее, чем в скачке «2000 гиней», такой же длины, как в Дерби.
Ко всеобщему унынию, Сэнд-Кастл со своим жокеем в алом и белом никакой сенсации не вызвал и был только пятым, когда участники состязания вышли на последний поворот. Вид у Дисдэйла был такой, будто его сердце сию минуту разорвется.
"Прощай, моя рубашка! — подумал я. — Прощай, предвидение Лорны.
Вот-вот лопнет банк, который не может проиграть".
Изнемогающий Дисдэйл, не в силах глядеть, рухнул на один из маленьких стульчиков, что во множестве стояли на балконе; в соседних ложах люди повскакивали на сиденья своих стульев, неистово запрыгали и заорали.
— Сэнд-Кастл вырывается... — заливался голос комментатора из громкоговорителей, но вопли толпы заглушили остальное.
Алое и белое вырывались вперед. Сэнд-Кастл Кдетел над землей, и его видел весь мир. Великий конь, высокий поджарый жеребец, полный огня, покорял пространство.
Наша ложа на главной трибуне была расположена примерно за двести метров до финишного столба, и когда Сэнд-Кастл пронесся мимо нас, впереди него оставались еще три лошади. Однако он летел как молния, и меня до беспамятства захватило это беззаветное мужество, эта необоримая доблесть, эта запредельная воля к победе. Я сгреб Дисдэйла за обвисшее плечо и вздернул его на ноги.
— Взгляните! — прокричал я ему в уши. — Смотрите! Ваш банкир рвется к победе. Он — чудо! Он — мечта!
Дисдэйл с отвисшей челюстью посмотрел в направлении финишного столба и увидел... увидел, как под грохот и рев трибун Сэнд-Кастл, далеко опередив преследователей, стрелой пронесся прямо к призу.
— Он выиграл... — коснеющим языком пролепетал Дисдэйл, так что среди шума я едва его расслышал. — Проклятье, он выиграл...
Я помог ему подняться по ступеням в ложу. Кожа его посерела и взмокла, и он едва переставлял ноги.
— Сядьте, — сказал я, подтягивая первый попавшийся стул, но он помотал головой и, спотыкаясь, добрался до своего места во главе стола. Тяжело рухнув на стул, он протянул трясущуюся руку к шампанскому.
— Боже, — сказал он. — Никогда больше так не сделаю. Никогда в жизни.
— Чего не сделаете?
Он мельком глянул на меня поверх бокала и ответил:
— Все на один раз.
Все. Он и раньше сказал: «Все на банкира...» Я никогда бы не подумал, что он имеет в виду буквально «все»; но что же еще могло вызвать такую физиологическую реакцию?
Тут в комнату гурьбой ввалились все остальные, от радости не чуя под собой ног. Все без исключения ставили на Сэнд-Кастла, спасибо Дисдэйлу. Даже Кальдер Джексон, прижатый к стенке Беттиной, признался, что сделал «маленький вклад в тотализатор; обычно он этого не делает, но ради такого случая...». И если бы он проиграл, подумал я, он бы не признался.
К Дисдэйлу, который только что был близок к обмороку, вернулась неиссякаемая энергия, его пухлые щеки вновь окрасились лихорадочным румянцем.
Никто, казалось, не заметил, что с ним чуть не случился разрыв сердца, и меньше всех — его жена, которая мило флиртовала с целителем, не получая, впрочем, достойного отклика. Вновь и вновь наполнялись бокалы, вино легко текло в горло, и уже не оставалось сомнений, что этот день для всей теперь перемешавшейся компании прошел с незабываемым успехом.
Немного погодя Генри предложил повести Джудит к паддоку. Гордон, к моему облегчению, пригласил Лорну, и я остался наедине с таинственной леди, Пен Уорнер, с которой я до сих пор обменялся только исполненными глубокого смысла словами: «Как поживаете?»
— Не хотите ли спуститься? — спросил я.
— Да, в самом деле. Но вам нет необходимости идти со мной, если вас это смущает.
— Вы настолько небезопасны?
Глаза ее вмиг распахнулись; она явно затруднялась с ответом.
— Вы чертовски грубы, — сказала она наконец. — А Джудит говорила, что вы прелесть.
Я пропустил ее мимо себя на площадку и улыбнулся, когда она вышла.
— Я с удовольствием пойду с вами, — сказал я, — если, конечно, вас это не смущает.
Она метнула на меня неприязненный взор, но, поскольку нам предстояло более или менее в едином строю преодолеть узкий коридор, предназначенный для людей, идущих в противоположном направлении, она мало что могла сказать, пока мы не управились с лифтами, эскалаторами и пешеходными туннелями и вынырнули на свет божий у самого паддока.
Пен, по ее словам, первый раз была в Аскоте. Собственно, она вообще первый раз была на скачках.
— И что вы об этом думаете?
— Изумительно красиво. Изумительно смело. Совершенно бессмысленно.
— Неужели в уродстве и трусости заключается здравый смысл?
— Довольно часто в них заключается жизнь, — сказала она. — Разве вы не замечали?
— Многие люди не могут быть счастливы, пока не испытают отчаяние.
Она тихо засмеялась.
— Они говорят, что трагедия возвышает.
— Вот пусть они с ней и возвышаются, — сказал я. — А я лучше полежу на солнышке.
Мы остановились на верхних ступенях посмотреть, как водят по кругу лошадей, и она рассказала мне, что живет в двух шагах от Джудит по той же улице, в доме, выходящем на общую лужайку.
— Я жила там всю свою жизнь, задолго до того, как появилась Джудит.
Мы встретились случайно; как это бывает, в местном магазинчике, и просто пошли домой вместе. Это было несколько лет назад. С тех пор остаемся подругами.
— Повезло, — сказал я.
— Да.
— Вы живете одна? — спросил я.
Ее глаза обратились на меня с затаенным юмором.
— Да, одна. А вы?
Я кивнул.
— Мне так больше нравится, — сказала она.
— Мне тоже.
Ее кожа была чистой и еще девической, лишь полнеющая фигура создавала впечатление зрелых лет. Это да еще выражение глаз, этакая печаль в них: «Я многое повидала».
— Вы мировой судья? — спросил я. Она, похоже, испугалась.
— Нет, что вы. Что за странный вопрос!
Я поднял руки.
— Просто вы выглядите как судья.
Она покачала головой.
— Времени нет, даже если б и было желание.
— Но вы делаете людям много добра.
Она была озадачена.
— Почему вы так говорите?
— Не знаю. На вас написано. — Я улыбнулся, чтобы убрать оттенок серьезности, и сказал:
— Какая лошадь вам понравилась? Может, мы выберем и сделаем ставку?
— Ну, например, Блуждающий Огонь.
По ее словам, ей просто понравилось имя, так что мы быстро достоялись к окошечку тотализатора и рискнули частью выигрышей от Кретонны и Сэнд-Кастла.
Медленно лавируя в толпе у паддока и прокладывая путь обратно к ложе, мы наткнулись на Кальдера Джексона, который, будучи окружен почтительно внимающими слушателями, нас не заметил.
— Чеснок действует не хуже пенициллина, — говорил он. — Если вы посыплете тертым чесноком зараженную рану, это убьет все бактерии...
Мы немного замедлили ход, чтобы лучше слышать.
— ...А окопник поистине волшебная трава, — продолжал Кальдер. — С ее помощью вдвое быстрее, чем обычно, срастаются кости и затягиваются трудноизлечимые кожные язвы.