Литература и котики. Для тех, кто не разучился читать
Уж такой он был. Хотите верьте, хотите нет, а только такого убежденного врага кварцевых разработок, каким после этого сделался Том Кварц, вы нигде среди кошек не встретите! Со временем он снова стал спускаться в шахты, — вот когда вы подивились бы его уму! Только мы начнем взрывать, чуть фитилек затрещит, он уже на нас глядит — дескать, вы уж меня извините, я пойду, — и с невероятным проворством вон из шахты, да на дерево! Скажете, ум? Нет, не ум, а чистое вдохновение!
— Что и говорить, мистер Бейкер, — сказал я, — предубеждение вашего кота против кварцевой добычи поистине поразительно, в особенности если вспомнить, каким образом оно сложилось. Но неужели вам так и не удалось перебороть в нем этот предрассудок?
— Какое там! Уж коли Том Кварц на чем уперся — конец: вы его хоть три миллиона раз взрывайте на воздух — все равно уже не выбьешь у него этого злосчастного предубеждения против кварцевых разработок.
Марку Твену приписывается множество остроумных афоризмов о котах и кошках. Вот, например, некоторые из них:
«Человек, схвативший хоть раз кошку за хвост, знает о кошках значительно больше, чем тот, кто только читал о них, но никогда не видел».
«Кошка, раз усевшаяся на горячую плиту, больше не будет садиться на горячую плиту. И на холодную тоже».
«Если бы животные могли говорить, собаки надоедали бы всем своей болтливостью. Зато кошки отличались бы редкой в наше время немногословностью».
Так мог говорить только человек, очень хорошо знающий и понимающий тех, о ком он ведет речь.
Мурр — главный кот жизни Владислава Ходасевича
Поэт, мемуарист и переводчик Владислав Фелицианович Ходасевич (1886–1939) родился в Москве, а умер в Париже, куда он с женой перебрался из Берлина в 1925 году (из России они эмигрировали в 1922 году).
По его собственным воспоминаниям, его первыми словами были не «мама», не «дай», а «кыс, кыс». Так началась любовь к котам и кошкам, о которой поэт писал так: «Она проходит через всю мою жизнь, и меня радует, что с их стороны пользуюсь я взаимностью».
Главным котом в жизни Владислава Ходасевича был черный Мурр, названный, как считают многие литературоведы, в честь кота из знаменитого романа Эрнста Теодора Гофмана. Однако сам Владислав Фелицианович четко указывал на другие «исторические корни» своего кота Мурра, в частности, на Ю-ю Александра Ивановича Куприна, с которым они были знакомы еще в Москве.
В одном из рассказов Куприн писал об этой кошке так:
Звали ее Ю-ю. Не в честь какого-нибудь китайского мандарина Ю-ю и не в память папирос Ю-ю, а просто так. Увидев ее впервые маленьким котенком, молодой человек трех лет вытаращил глаза от удивления, вытянул губы трубочкой и произнес: «Ю-ю». Точно свистнул. И пошло — Ю-ю.
Сначала это был только пушистый комок с двумя веселыми глазами и бело-розовым носиком. Дремал этот комок на подоконнике, на солнце; лакал, жмурясь и мурлыча, молоко из блюдечка; ловил лапой мух на окне; катался по полу, играя бумажкой, клубком ниток, собственным хвостом… И мы сами не помним, когда это вдруг вместо черно-рыже-белого пушистого комка мы увидели большую, стройную, гордую кошку, первую красавицу и предмет зависти любителей.
Вообще-то Ходасевич питал стойкую нелюбовь к любым формам публичности и избегал репортеров светской хроники, тщательно оберегая свою частную жизнь от постороннего внимания. Едва ли не единственным исключением стал очерк «В гостях у Ходасевича», опубликованный в начале 1931 года журналисткой Натальей Городецкой. В нем рассказывается:
«В. Ф. склоняется и ловит черного котенка с зеленым галстуком („с бантиком“ сказать нельзя: вас поправят — он мальчик и бантиков не носит). Смотрит на него с большим одобрением.
— Мой не хуже, чем у Куприна… Вы того хвалили… Правда, мой еще начинающий, но перед ним будущность.
Я вижу, ему хочется, чтобы я согласилась, что кот неслыханно хорош».
Удивительно, но Ходасевич писал своему Мурру письма как старому доброму приятелю. Вот одно из них:
«Знаешь, здесь есть барышня — твоя сестренка, очень похожа на тебя лицом и глазами, даже смешно. Оказывается, у вашего брата сходство бывает такое же, как у нашего».
Ходасевич на примере своего любимого Мурра утверждал: «Коты часто настроены мечтательно и философически, они — живое воплощение поэзии и дивной гармонии, а потому — великолепные спутники поэтов».
Когда Мурр скончался в 1934 году, Ходасевич страшно горевал. Поэт Мандельштам (не Осип Эмильевич, а другой, Юрий Владимирович, литературный критик «первой волны» эмиграции) полез было с утешениями:
— Что вы, Владислав Фелицианович, ну околел кот.
— Сами вы околеете! — разозлился Ходасевич.
А еще Ю. В. Мандельштам вспоминал:
«Ходасевич любил котов. У него был черный Мурр.
— Почему коты такие хорошие, а люди такие дурные? — спросил меня раз Ходасевич.
Но когда котов хвалили за ум, он смеялся:
— Все-таки самый глупый наш знакомый умнее. Здесь дело в другом».
Когда Мурра не стало, Ходасевич посвятил ему такие стихи:
«Памяти кота Мурра» В забавах был так мудр и в мудрости забавен —
Друг утешительный и вдохновитель мой!
Теперь он в тех садах, за огненной рекой,
Где с воробьем Катулл и с ласточкой Державин.
О, хороши сады за огненной рекой,
Где черни подлой нет, где в благодатной лени
Вкушают вечности заслуженный покой
Поэтов и зверей возлюбленные тени!
Когда ж и я туда? Ускорить не хочу
Мой срок, положенный земному лихолетью,
Но к тем, кто выловлен таинственною сетью,
Все чаще я мечтой приверженной лечу.
И верится тогда: под элизейской сетью
Дерев невянущих — мы встретимся опять,
Два друга любящих, две тени, чтобы третью,
Равно нам милую, любовно поджидать.
В очерке «Младенчество» Ходасевич написал так:
«Существует ходячее мнение, будто бы кошки не приживаются к человеку, и будто бы они глупы. Их сравнивают с собаками. Я не люблю этих ребяческих рассуждений. Не стоит искать в животных маленького, расхожего ума. За таким умом лучше ходить просто в гости, потому что и самый глупый из наших знакомых все-таки умнее самой умной собаки. Кошки не любят снисходить до проявления мелкой сообразительности. Они не тем заняты. Они не умны, они мудры, что совсем не одно и то же. Сощуривая глаза, мой Наль погружается в таинственную дрему, а когда из нее возвращается — в его зрачках виден отсвет какого-то иного бытия, в котором он только что пребывал <…> Кошки настроены мечтательно и философически. Они непрактичны и не всегда считаются с обстоятельствами. Поэтому безоглядна их храбрость. Двухмесячный котенок, когда я его пугаю, не обращается в бегство, а спешит перейти в наступление. Они горды, независимы и любят рассчитывать только на себя. Поэтому дружба их лишена бурных проявлений и в ней нет ни намека на подхалимство. Обидевшись на вас, кот способен дуться по целым дням и целыми неделями, делая вид, что он вас не замечает. Кот решительно не желает сторожить ваш дом, потому что он вам не слуга. Но он любит быть вашим собеседником — молчаливым, мурлыкающим или мяукающим — всегда по-разному. Он любит спорт и хочет, чтоб вы разделяли его увлечение. Покойный Мурр являлся ко мне в любой час дня или ночи и до тех пор кричал (несколько в нос): „Сыграем! Сыграем!“ — покуда я не соглашался сыграть с ним в прятки. Он носился по комнатам, прячась за мебель и за портьеры и заставляя меня его отыскивать, и готов был длить забаву до бесконечности, хотя у меня уже ноги подкашивались от утомления. Зато и нет ничего более трогательного, чем кошачья дружба. Она проявляется в особенности тогда, когда плохи ваши обстоятельства или тяжело у вас на душе. Положительно могу утверждать, что стоило мне быть расстроенным — кот, до этой минуты не обращавший на меня внимания, тотчас приходил ласкаться».