Литература и котики. Для тех, кто не разучился читать

Отмечается, что образ кошки имеет в европейской культуре «устойчивые коннотации, связанные в основном с его средневеково-христианской трактовкой». Коннотации — это сопутствующие значения, такие как «демонизм», «колдовство» и «похоть», прочно закрепившиеся в культуре и литературе до XIX века.
К несчастью, с котами и кошками в средневековой Европе связывались разнообразные (порой совершенно дикие) суеверия, и такое отношение категорически не устраивало Бодлера. Он поэтизировал зло как силу, которая, как пишет историк литературы О. В. Альбрехт, может «опротестовать современный мир, имеющий в качестве культурной базы именно христианство». Но при этом также крайне важной для Бодлера темой были одиночество и отверженность… Соответственно, для него коты и кошки с их репутацией одиночек были наилучшими собеседниками для отвергнутого лирического героя. Они — украшение затворнической жизни «страстных любовников» (amoureux fervents) и «суровых ученых» (savants austères).
Филологи Роман Якобсон и Клод Леви-Стросс в своей статье, посвященной сонету Бодлера «Кошки», приписывают бодлеровским кошкам «роль посредников, носителей смысла, связывающего воедино весь человеческий опыт; в конечном счете, роль носителей высшего знания».
Кстати, именно такими, похожими на древних сфинксов или вещих идолов, увидел котов французский поэт Шарль Бодлер, адресовавший им три стихотворения в «Цветах зла» («Кошки», «Кот», «Кошка»). ЛИЛИЯ ЛЕОНИДОВНА БЕЛЬСКАЯ советский, позднее израильский литературовед
В «Цветах зла» Бодлера (1857 год) имеется несколько текстов, целиком посвященных котам и кошкам. Вот, например, его стихотворение «Кот» в переводе П. Г. Антокольского:
 Двухцветной шкурки запах сладкий
 В тот вечер я вдохнул слегка,
 Когда ласкал того зверька
 Один лишь раз, и то украдкой.
 Домашний дух иль божество,
 Всех судит этот идол вещий,
 И кажется, что наши вещи —
 Хозяйство личное его.
 Его зрачков огонь зеленый
 Моим сознаньем овладел.
 Я отвернуться захотел,
 Но замечаю удивленно,
 Что сам вовнутрь себя глядел,
 Что в пристальности глаз зеркальных,
 Опаловых и вертикальных,
 Читаю собственный удел.
Или вот, например, его сонет «Кошки» в переводе П. Ф. Якубовича:
 От книжной мудрости иль нег любви устав,
 Мы все влюбляемся, поры достигнув зрелой,
 В изнеженность и мощь их бархатного тела,
 В их чуткость к холоду и домоседный нрав.
 Покоем дорожа и тайными мечтами,
 Ждут тишины они и сумерек ночных.
 Эреб в свой экипаж охотно впрег бы их,
 Когда бы сделаться могли они рабами!
 Святошам и толпе они внушают страх.
 Мечтая, вид они серьезный принимают
 Тех сфинксов каменных, которые в песках
 Неведомых пустынь красиво так мечтают!
 Их чресла искр полны, и в трепетных зрачках
 Песчинки золота таинственно блистают.
А это стихотворение «Кот» в переводе Эллиса (Л. Л. Кобылинского):
 
I Как в комнате простой, в моем мозгу с небрежной
 И легкой грацией все бродит чудный кот;
 Он заунывно песнь чуть слышную поет;
 Его мяуканье и вкрадчиво и нежно.
 Его мурлыканья то внятнее звучат,
 То удаленнее, спокойнее, слабее;
 Тот голос звуками глубокими богат
 И тайно властвует он над душой моею.
 Он в недра черные таинственно проник,
 Повиснул сетью струй, как капли, упадает;
 К нему, как к зелию, устами я приник,
 Как строфы звучные, он грудь переполняет.
 Мои страдания он властен покорить,
 Ему дано зажечь блаженные экстазы,
 И незачем ему, чтоб с сердцем говорить,
 Бесцельные слова слагать в пустые фразы.
 Тот голос сладостней певучего смычка,
 И он торжественней, чем звонких струн дрожанье;
 Он грудь пронзает мне, как сладкая тоска,
 Недостижимое струя очарованье.
 О чудный, странный кот! Кто голос твой хоть раз
 И твой таинственный напев хоть раз услышит,
 Он снизойдет в него, как серафима глас,
 Где все утонченной гармониею дышит.
II От этой шубки черно-белой
 Исходит тонкий аромат;
 Ее коснувшись, вечер целый
 Я благовонием объят.
 Как некий бог — быть может, фея —
 Как добрый гений здешних мест,
 Всем управляя, всюду вея,
 Он наполняет все окрест.
 Когда же снова взгляд влюбленный
 Я устремив в твой взор гляжу —
 Его невольно вновь, смущенный,
 Я на себя перевожу;
 Тогда твоих зрачков опалы,
 Как два фонарика, горят,
 И ты во мгле в мой взгляд усталый
 Свой пристальный вперяешь взгляд.
Историк литературы О. В. Альбрехт пишет:
«Кошки — персонажи Бодлера — оказываются связанными с „теневой“ стороной действительности <…> Кошки Бодлера ответственны, по сути, за иррациональное знание (вспомним мотив „колдовства“ в образе кошек). С образом кошки оказывается устойчиво связанным мотив темноты».
В сонете «Кошки» Эреб — это персонификация мрака из греческой мифологии, сын Хаоса и брат Ночи. Эреб взял бы их (кошек) в похоронные гонцы, «когда бы сделаться могли они рабами», то есть когда бы они захотели склонить к службе свою гордость.