Лучший из лучших

Один лишь Зуга Баллантайн не улыбался: ему не нравилась слишком яркая красота гостьи. Как истинный англичанин, в женщинах Зуга предпочитал светло-золотистые волосы и кожу цвета клубники со сливками. Эта дама носила вызывающие наряды и вычурную прическу, глаз не опускала и обращалась с мужчинами слишком свободно и более чем непринужденно. Разумеется, американки славятся мужскими ухватками, но Зуга предпочел бы, чтобы Луиза Сент-Джон оставила эти манеры на другом берегу Атлантического океана – где им самое место. Хватит и того, что она галопом примчалась в лагерь Зуги, опередив мужа. Сидя в седле по-мужски, Луиза высвободилась из стремян и легко спрыгнула на землю. Уверенным шагом она подошла к веранде и, улыбнувшись, по-мужски протянула руку.
– Вы, должно быть, Зуга Баллантайн, – сказала Луиза, не дожидаясь, пока муж их познакомит. – Я бы вас где угодно узнала благодаря описанию Мунго.
Ладонь у нее оказалась узкой, теплой и сухой. Неожиданная для женщины сила пальцев выдавала искусную наездницу.
Неторопливые воскресные обеды были единственным, на что Зуга не жалел денег. Превосходная еда и хорошая выпивка в компании умных людей делали каждый обед незабываемым событием, благодаря чему они превратились в одну из традиций Кимберли.
Женщин сюда приглашали очень редко. Луиза Сент-Джон оказалась здесь только потому, что Зуге не удалось убедить генерала прийти без нее. В ответном письме Мунго Сент-Джон написал: «Генерал и миссис Сент-Джон с удовольствием принимают приглашение».
Дружба Баллантайна и Сент-Джона началась много лет назад. Зуга восхищался такими людьми: твердый и решительный, подобно самому Зуге, Мунго жил по собственным законам. Он не ожидал ни помощи, ни подачек, достиг всего своими силами, а если проигрывал, то не жаловался и не искал оправданий, даже когда неудача возникала из-за несчастливого стечения обстоятельств, которое невозможно было предотвратить.
В конце пятидесятых Сент-Джон построил коммерческую империю – флот торговых судов, которые перевозили черное золото из Африки в Северную Америку. По слухам, всего за год Сент-Джон совершил три опасных плавания через Атлантику, выручив за перевозку рабов почти два миллиона долларов, – на эти деньги он приобрел обширные земельные владения в Луизиане.
Именно в те времена они познакомились. Зуга был пассажиром на великолепном клипере «Гурон», который плыл из Бристоля на мыс Доброй Надежды. По иронии судьбы в то время Зуга не подозревал о том, чем занимается Сент-Джон, и путешествовал вместе с сестрой, Робин Баллантайн, – врачом-миссионером, поставившей себе цель искоренить работорговлю в Африке.
Обнаружив, что Сент-Джон плывет в Африку не для того, чтобы обменять бусы и медную проволоку на слоновую кость, страусиные перья, копаловую смолу и золото из королевства Мономотапа, а за более выгодным живым товаром, Робин Баллантайн пришла в ярость, которую усугубляло чувство вины от путешествия на корабле работорговца. Именно Робин, горя желанием мести, обратилась за помощью к королевскому флоту и подставила Сент-Джона и его великолепный клипер с грузом из пятисот первоклассных рабов под пушки британской антирабовладельческой эскадры.
Сент-Джон, американский подданный, имел право не пустить британцев на корабль – но за отказом последовала жестокая схватка, половина экипажа была убита или искалечена, а клипер пострадал настолько, что победители оттащили его в Кейптаун на буксире.
Губернатор британской колонии в конце концов выпустил Сент-Джона из кейптаунского каземата и позволил уехать из страны – однако рабов отобрали, а кораблям Мунго запретили приближаться к берегам Африки. После этого Зуга потерял с ним связь – до выхода своей книги «Одиссея охотника». Сент-Джон написал на адрес лондонского издателя, и с тех пор они время от времени переписывались. Собственно говоря, именно описание алмазного прииска в одном из писем Зуги заставило Мунго приехать в Кимберли.
Из писем Зуга знал о том, что происходило в жизни Сент-Джона: после освобождения из тюрьмы в Кейптауне он вернулся в Фэрфилдс, на свои сахарные и хлопковые плантации возле Батон-Руж, – за несколько недель до первого пушечного выстрела в форту Самтер, с которого началась Гражданская война в США.
 
Луизиана проголосовала за выход из федерации. С началом военных действий Мунго собрал верховой отряд ополченцев и совершил несколько блестящих налетов на пути подвоза и тыловые базы федеральной армии. Потрясенные успешностью набегов северяне прозвали Сент-Джона Смертоносным Мунго, объявили вне закона и назначили за его голову награду в пятьдесят тысяч долларов. Сент-Джон получил звание генерал-майора, а затем раскаленный осколок выбил ему левый глаз; лошадь понесла и тащила запутавшегося в стремени Мунго целую милю. К тому времени, когда он вышел из госпиталя, Виксбург пал, Грант одержал победу. Сент-Джон понял, что Конфедерации нанесен смертельный удар, и захромал по безлюдной дороге обратно в Фэрфилдс. Там воняло хуже, чем на любом поле битвы: к зловонию забродившего сахара примешивался смрад горелой плоти. От сгоревшего дотла дома остались лишь четыре колоннады – точно памятник мечтам Мунго.
Теперь, годы спустя, Сент-Джон приехал с мыса Доброй Надежды в фаэтоне, запряженном парой великолепных соловых лошадей, в зубах черная сигара, единственный глаз сверкает, а рядом сидит эта странная женщина. В Кимберли Сент-Джон первым делом зашел в отделение банка на рыночной площади и предъявил ошеломленному клерку кредитное письмо на плотной дорогой бумаге с золотым и розовым тиснением, удостоверенное печатью лондонского банка. Кредит был выдан на умопомрачительную сумму в полмиллиона фунтов стерлингов. Сент-Джон скромно ограничился сотней фунтов наличными и снял номер в отеле «Крейвен» – самой роскошной и удобной гостинице в Кимберли. Придя в себя от изумления, клерк взволнованно поделился новостью об американском генерале с полумиллионом фунтов в кармане.
На следующий день Мунго невозмутимо принял приглашение пообедать в клубе Кимберли и снисходительно улыбнулся, когда мистер С. Дж. Родс высказал предложение, поддержанное доктором Линдером Старром Джеймсоном, принять генерала Сент-Джона в члены клуба. Некоторые богатые и влиятельные люди тщетно добивались этой чести с самого основания престижного общества.
Сент-Джон откинулся в кресле и крутил между пальцами бокал шампанского, наблюдая, как собравшиеся за столом мужчины раболепствуют перед его женой. Даже мистер Родс, известный своим безразличием к женским чарам и обычно грубо прерывавший фривольные беседы, отвечал на бесхитростные вопросы миссис Сент-Джон и улыбался ее остротам.
Сделав над собой усилие, Зуга оторвал взгляд от Луизы и повернулся к Мунго, решительно переведя разговор с покроя юбки, позволявшего ездить верхом по-мужски, на то, чем занимался Сент-Джон в последнее время.
Луиза прекрасно поняла причину такого поведения. Тем не менее, бросив на Зугу оценивающий взгляд, она мило улыбнулась и покорно замолчала, позволив наконец мужчинам поговорить о вещах действительно важных.
Сент-Джон побывал в Канаде и Австралии. В подробности он не вдавался, но все поняли, что путешествия были весьма успешны, и внимательно слушали рассказы о пшенице, опалах, шерсти и золоте, засыпая Мунго вопросами, на которые он со знанием дела отвечал.
– Ну а потом, джентльмены, – наконец сказал Сент-Джон, – я получил письмо от моего дорогого друга майора Баллантайна, узнал, чем вы здесь занимаетесь, и решил приехать посмотреть.
В этот момент, точно по подсказке, на веранде появился Ральф, державший в руках выскобленную разделочную доску, на которой красовался запеченный в тесте окорок газели. Гости с восторгом захлопали в ладоши.
Зуга встал, чтобы разрезать мясо. Затачивая охотничий нож, он посмотрел на сына, задержавшегося на веранде.
– Ты нездоров? – тихонько спросил Зуга.
Ральф встряхнулся, оторвав полный обожания взгляд от миссис Сент-Джон.
– Нет, папа, со мной все в порядке.