Лучший из лучших
Словами, будто кистью, Зуга рисовал картины огромных пространств – равнин, усеянных стадами диких животных; прохладных зеленых лесов, ждущих топора; речушек с ледяной водой, которой можно напоить скот и людей.
Он говорил о давно исчезнувших царствах мертвых правителей, Мамбо и Мономотапа, которые построили города из огромных валунов – теперь покинутые и заросшие лианами. Древние боги сброшены с пьедесталов и разбиты вдребезги, основания стен подкопаны: корни диких фиг гибкими змеями ощупывают кладку, находя слабину, и сжимают камни, раздвигая их в стороны.
Неведомые шахтеры вырыли квадратные шахты и ушли, бросив груды вытащенной наверх породы – горы золотоносного кварца.
– Золото видно невооруженным глазом, – рассказывал Зуга. – Оно под ногами валяется, прямо посреди джунглей.
Звезда правителя Мономотапы давно закатилась, война сильно уменьшила количество подданных. С юга пришли жестокие завоеватели – отряды матабеле. Для них покоренные племена всего лишь скот, который презрительно называют «машона», «пожиратели грязи». Среди побежденных победители набирают рабов, а то и просто загоняют их, как дичь, чтобы доказать свою мужскую зрелость или потешить короля.
Матабеле несметно богаты скотом: у них десятки тысяч лоснящихся от сытости огромных быков с широко расставленными рогами, родословная которых восходит к временам Египта и Месопотамии.
Зуга рассказал о глубоких потайных пещерах в горах, где жрецы исчезнувших царств со своей прорицательницей все еще отправляют магические обряды, сплетая тонкую сеть колдовства, в которую попадут надменные гордецы-матабеле.
На исходе дня, когда солнце склонялось к горизонту, закрытому тучами красной пыли, Зуга поведал о краалях матабеле, об импи – безжалостных боевых отрядах, равных которым не знала Африка: прикрываясь большими щитами из сыромятной кожи, босые воины шли на битву; обнаженные лезвия ассегаев усеивали равнину, как звезды усеивают ночное небо.
– Баллантайн, а как бы вы с ними сражались? – Вопрос Родса резко оборвал лирический поток повествования. Мгновение двое мужчин смотрели друг другу в глаза – и это было судьбоносное мгновение, миг, когда жизни тысяч людей, как черных, так и белых, застыли на весах. Очень медленно одна чаша весов пошла вниз – судьба целого континента сдвинулась, изменив свою траекторию, словно комета.
– Я бы ударил прямо в сердце. – Зеленые глаза Зуги внезапно заледенели. – Небольшой отряд всадников…
– Сколько человек?
Разговор вдруг зашел о войне.
Солнце скрывалось за горизонтом, по пыльной фиолетовой равнине ползли зловещие тени, окружая группку людей, сидевших под деревцем верблюжьей колючки.
Ян Черут подбрасывал ветки в огонь. В красноватых отблесках костра мужчины говорили о золоте и войне; об алмазах, золоте и войне; об империи и войне – от этих разговоров казалось, что из темноты выезжают колонны вооруженных всадников, направляясь в будущее.
Зуга вдруг поперхнулся на полуслове – будто увидел привидение или узнал заклятого врага, прячущегося в тенях.
– Баллантайн, что с вами? – резко спросил Родс, поворачиваясь всем телом, чтобы проследить взгляд майора.
Прислонившись к стволу верблюжьей колючки, стояла высокая статуя птицы из зеленого стеатита. Спрятанная в хаосе развешанной на ветвях упряжи и прочего снаряжения, она оставалась незамеченной, пока ее не выхватил из темноты неожиданный отблеск костра. Возвышаясь над сидящими мужчинами, словно военачальник на совете, птица слушала и направляла разговор о золоте и крови. Бессмертный, как само зло, древний, как далекие холмы, из которых его создали, сокол взирал на Зугу пустыми глазами – и тем не менее видел все. Казалось, хищник вот-вот раскроет клюв, издавая охотничий клич, или вопьется когтями в живую плоть. Зуге померещилось, что в темноте над статуей, будто живые, задрожали тени слов пророчества, изреченного давным-давно в глубокой пещере под холмами Матопо. Прекрасная обнаженная колдунья, умлимо Мономотапа, предрекла: «Каменные соколы улетят далеко. До их возвращения не будет мира в королевствах Мамбо и Мономотапа, ибо белый орел будет сражаться с черным быком, пока соколы из камня не вернутся в родное гнездо». Эти слова, сказанные нежным голоском, снова зазвучали в ушах Зуги, эхом отдаваясь в голове.
– В чем дело, дружище? – повторил вопрос Пикеринг.
Позвоночник пронзила дрожь, по рукам побежали мурашки, каждый волосок встал дыбом. Зуга вздрогнул, стряхивая наваждение.
– Все в порядке, – хрипло ответил он. – Так, померещилось.
Родс проследил за немигающим взглядом майора, направленным на статую, и вскочил.
– Святые угодники! Это та самая птица, о которой вы писали в книге?
Он остановился перед статуей, молча рассматривая ее, а потом прикоснулся к каменной голове.
– Великолепная работа! – пробормотал Родс. Чтобы осмотреть вырезанный на пьедестале узор из треугольных зубов акулы, он опустился на колено – и в таком положении стал похож на жреца, совершающего непонятный обряд перед идолом.
По коже побежали мурашки; избавляясь от суеверного наваждения, Зуга кликнул Яна Черута, велев принести фонарь. При свете они пристально всмотрелись в полированный камень. С отстраненным видом, словно поэт, прислушивающийся к звучащим в голове стихам, Родс завороженно провел ладонью по статуе.
Пикеринг и Зуга давно вернулись на свои места возле костра, а Родс все стоял в одиночестве возле каменного сокола.
– Баллантайн, это настоящее сокровище. Как вы можете бросить его под деревом? – укоризненно сказал он, вернувшись к огню.
– Статуя валялась в худших условиях сотни, а может быть, тысячи лет, – сухо возразил Зуга.
– Вы правы, – вздохнул Родс, переводя взгляд на птицу. – Статуя ваша, так что дело хозяйское. – И внезапно предложил: – Я куплю ее. Назовите цену.
– Не продается, – ответил Зуга.
– Пятьсот фунтов.
– Нет.
– Тысяча.
– Ничего себе! – вставил Пикеринг. – На эти деньги можно купить десять участков!
Не глядя на друга, Родс кивнул:
– Верно, за тысячу фунтов майор Баллантайн мог бы купить десять участков или заплатить свою долю за подъемники.
Тысяча фунтов! Соблазнительное предложение. Тысяча фунтов решила бы все проблемы.
– Нет, – покачал головой Зуга. – Извините.
Он решил объяснить причину:
– Статуя стала моим божком, талисманом удачи.
– Талисман удачи! – фыркнул сидевший напротив Ян Черут, и все трое повернулись к нему, только сейчас заметив желтого сморщенного гномика, спрятанного ночной темнотой. – Тоже мне удача! – презрительно повторил готтентот. – С тех пор как мы подобрали эту проклятущую птицу, удача обходит нас стороной. – Он сплюнул в костер; слюна зашипела и взорвалась облачком пара. – Эта птичка подарила нам мозоли на ногах, ободрала кожу на спине, сломала оси повозок и заставила лошадей охрометь. От нее мы получили лихорадку, хворь и смерть. Мисс Алетта умерла, глядя на эту пташку, и Джорди отправился бы вслед за матерью, не выброси я проклятую штуковину из палатки.
– Ерунда! – сердито отрезал Зуга. – Суеверия, готтентотские сказки!
– Ну да, – запальчиво возразил Ян Черут. – То, что мы сидим в пыльной преисподней, отгоняя мух и потирая пустые животы, – это что, тоже готтентотские сказки? На всех соседних участках вытаскивают жирненькие алмазы, а мы находим только помет и навоз – это что, суеверия? Или нам приснилось, что дорога обрушилась на наши участки и чуть не завалила Ральфа? Такую удачу приносит нам птичка? Послушай старика: возьми тысячу фунтов, предложенную мистером Родсом, и благодари его за то, что избавил тебя от этой… этой… – Не находя слов, готтентот мрачно уставился на статую под деревом.
– Черт побери! – ухмыльнулся Пикеринг. – Да ты бранишься не хуже законной жены!
Никого не удивила такая вольность в обращении слуги к хозяину. В Африке подобные отношения были в порядке вещей: слуга считался членом семьи и все признавали его право голоса в семейных делах.