Живописец смерти (СИ)
А затем морг.
Как ей это удалось, сейчас трудно представить себе. Она стояла в этой холодной комнате смерти рядом с холодным мраморным столом, на котором лежал муж, до подбородка накрытый простыней. Под ней скрывалось его прекрасное тело, до неузнаваемости изуродованное.
Рядом Флойд Браун крепко держал ее за руку. И правильно, иначе Кейт повернулась бы и с криками побежала прочь.
Что она чувствовала?
Ничего. Просто оцепенела.
Пыталась смотреть куда угодно, только не на мужа. На стены, раковины, подсоединенные к кранам черные шланги, весы — такие же, как в супермаркете, но здесь на них взвешивают не помидоры, а человеческие органы, — на хирургические инструменты, ножи, скальпели, ножницы, пинцеты, пилу Страйкера для костей, клещи.
Кейт бывала в таких местах. И не раз. Приезжала для опознания, присутствовала на вскрытии. Видела множество трупов. Но все это было в прошлом. Давно. Она покончила с этим.
Стоило только мельком взглянуть на мертвое лицо Ричарда — и ее ноги обмякли. Браун, должно быть, это почувствовал, он очень закаленный коп. Крепче сжал руку. Прошептал:
— Держитесь.
Кейт хотелось крикнуть: «Я умираю!» — но она молча кивнула, несколько раз глубоко вздохнула, слегка втянув в рот хирургическую маску, и быстро перевела взгляд на диктофон, стоящий на столе рядом. На него медэксперт записывал обстоятельства вскрытия.
Он уже что-то туда сказал. Что?
Наверное: «Мужчина. Белый. Примерно сорок пять лет. В хорошей физической форме. Рост метр девяносто».
Кейт прошлась взглядом вдоль простыни, под которой лежало такое знакомое и любимое тело.
Ей показалось, что он уже не такой большой, каким она его помнила. Боже, теперь все нужно говорить в прошедшем времени. В это невозможно поверить.
Кейт зажмурилась и увидела дюны у их дома в Хэмптоне, простирающийся в бесконечность синий океан и Ричарда, освещенного ярким полуденным солнцем, высокого, ладного. Они смеялись и смеялись, лежа на песке, не могли остановиться. Так им было весело. Она открыла глаза и почувствовала, что по щекам струятся слезы.
«Я хоть поцеловала его на прощание перед отъездом в Бостон? Нет, я спала».
Он так и не попал в Бостон.
Где его убили? В офисе? Ведь до этого прохода всего один квартал. Впрочем, напасть могли где угодно, а затем перетащили тело туда.
Господи, что это она рассуждает как детектив, сейчас, в такой момент?
Кейт не отводила глаз от руки Ричарда, где на алебастровом пальце поблескивало обручальное кольцо. Каким-то образом от него прошел импульс к ее пальцам и дальше вверх по руке прямо к сердцу. На мгновение стены пошатнулись, но она собралась с силами и заставила себя смотреть на руку отстранение, как будто это была превосходная копия руки Ричарда со всеми анатомическими подробностями. Произведение искусства, достойное резца Микеланджело.
Медэксперт, моложавый мужчина в сильных очках, проследил за ее взглядом.
— Кольцо вы можете взять позднее, если захотите. Дело в том, что некоторые хоронят близких с кольцами.
Похоронить с кольцом… похоронить с кольцом… похоронить с кольцом…
Слова вихрем пронеслись в голове Кейт и почему-то вызвали из памяти давно забытую глуповатую песенку юности. Трагедия на железнодорожном переезде. Девушка роняет в окошко подаренное любимым кольцо, останавливает машину, вылезает, чтобы подобрать его, и попадает под поезд. Рефрен «Ангелица, ангелица, ангелица, ангелица» повторялся и повторялся, словно заело иголку.
— Я хочу взять его сейчас.
Медэксперт быстро снял кольцо с мертвого пальца мужа и протянул ей. Холодный металл обжег ладонь.
Кейт прищурилась, чтобы прочитать имя и фамилию медэксперта на идентификационной карточке, косо прикрепленной к лацкану белого лабораторного халата. Только чтобы отвлечься. Даниел Маркович.
А затем она наконец осмелилась в первый раз посмотреть на лицо Ричарда. Оно чудесным образом осталось неповрежденным: гладкая кожа, чуть раскрытые бесцветные губы.
Кейт смотрела на мужа и ждала, когда он откроет глаза, улыбнется и подмигнет. Смотрела на его жемчужно-сероватое лицо, такое знакомое и вместе с тем совершенно чужое, напоминающее восковой музейный манекен. Но он все не открывал глаз и не подмигивал, и Кейт вдруг осознала, что Ричарда, мужа, которого она любила, больше нет. Он мертв и никогда к ней не вернется. И в этот момент внутри у нее как будто что-то треснуло.
Кейт пошевелилась в постели. Медленно поднесла пальцы к глазам, желая убедиться, что они открыты, что она не спит, что это не кошмарный сон.
На часах светились время и дата. Значит, прошло трое суток. Она лежит дома, в постели, пока живая, хотя мысль о том, что придется жить дальше, казалась непереносимой. Она жива, а Ричард мертв. Ничего не изменилось, и изменилось все.
Кейт погрузила лицо в подушку Ричарда, еще хранящую запах его тела, волос, слабый аромат английского одеколона «Скай», который она привезла ему из Лондона. Колпачок в виде маленькой золотой короны.
— Разрешите преподнести вам, ваше величество. — Кейт поставила ему на голову маленькую корону, и они потом долго смеялись.
Яркими пятнами выделялись несколько букетов цветов. Хотя Кейт настоятельно просила не тратить деньги на цветы, а делать в память Ричарда благотворительные взносы, некоторые все равно присылали.
На столике высилась гора писем и телеграмм с соболезнованиями.
Время от времени Лусилл — тихая женщина, которая уже десять лет занималась в их доме хозяйством, — приносила чашку куриного бульона с тостами, но Кейт не могла прикоснуться к еде.
Каждый день ее навещала Нола. Садилась рядом, много говорила о том о сем, старалась отвлечь. А Кейт от этого испытывала только неловкость, потому что ей тоже следовало бы утешать Нолу, для которой Ричард был вторым отцом. К тому же девочка ждала ребенка.
Кейт с трудом узнавала себя в слабой, убитой горем женщине, которая смотрела на нее, отражаясь в оконном стекле.
Похороны прошли как в тумане. Все делалось в спешке, потому что евреи стараются поскорее предать тела близких земле. Не то что ирландцы. Кейт вспомнила поминки по матери. Родственники собрались в небольшом доме Макиннонов в Куинсе. Воздух синий от сигаретного дыма. Тетушки хлопочут на кухне. «Молли, не забудь положить в тушеную капусту щепотку сахара». Братья отца, Майк и Тимоти, оба копы. В гостиной включен телевизор, на экране какие-то спортивные соревнования в режиме нон-стоп. На диване и креслах, обитых коричневой шотландкой, полиэтиленовые чехлы: маме не нравилось постоянно отчищать пятна пива и пепел. После похорон отец их сразу же снял.
Уилли звонил раз десять. Он был в Германии по программе Фулбрайта.[67] Кейт очень скучала по этому мальчику, которого они с Ричардом опекали в фонде «Дорогу талантам» начиная с шестого класса. Теперь он стал весьма преуспевающим художником, и его картины шли нарасхват. Уилли давно уже перевез мать и сестер из Бронкса в прекрасную квартиру в Куинсе, рядом с чудесным парком. Славный мальчик. Нет, не мальчик, молодой человек.
— Я еду домой, — объявил он в первый же день.
— Не нужно, — твердо сказала Кейт. — Ты должен закончить картины для выставки.
— Уже закончил. До открытия осталось меньше двух недель. Все картины отправлены.
— Уилли, на прошлой неделе ты говорил, что продолжаешь работать над акварелями, которые привезешь с собой в самолете. Так что не ври.
— Кейт, акварели не обязательны. Для меня важнее быть сейчас с тобой.
Но она категорически возражала.
— Уилли, эта выставка очень важна для тебя. Галерея одна из самых знаменитых в Нью-Йорке, и ты должен показать себя с самой лучшей стороны. От этого во многом зависит твое будущее. Поэтому не приезжай ни на день раньше. Заканчивай акварели. Увидимся на выставке. — Она глубоко вздохнула и соврала: — А обо мне не беспокойся, я в полном порядке. Ты слышишь меня?
В конце концов Уилли пришлось согласиться, слишком уж Кейт давила.