Живописец смерти (СИ)
Подходя к дому, где жила мать Элены Соланы, Кейт заволновалась. Она не была уверена, хочет ли видеть эту женщину, и совершенно убеждена, что та видеть ее уж точно не хочет. Но теперь, у двери, поворачивать назад было поздно.
Кейт позвонила. Открыл Мендоса — исхудавший, усталый, сильно постаревший, — увидел ее, и его лицо отвердело, но лишь на мгновение. Казалось, он навсегда утратил способность сердиться.
— Я пришла к миссис Солане.
Мендоса понимающе кивнул, словно ожидал ее прихода. Кейт последовала за ним по длинному узкому коридору. В квартире пахло дезинфекцией и различными человеческими отправлениями. Спальня оказалась в конце коридора.
Маргарита Солана лежала в постели. Ее трудно было узнать. Когда-то ослепительно красивая женщина превратилась в больную старуху с впалыми щеками и глубокими морщинами в углах рта. Темные глаза были такие же, как у Элены, но совершенно пустые.
— Сейчас она держится только на лекарствах, — пояснил Мендоса.
Кейт бросила взгляд на прикроватный столик, почти весь заставленный коробочками и флаконами.
— Маргарита — гордая женщина, — продолжил Мендоса. — Не хочет, чтобы кто-то знал.
Он потер пурпурную опухоль на тыльной стороне ладони и на несколько секунд закрыл глаза. Кейт увидела, что Мендосу бьет озноб, хотя в комнате было душно.
— Луис, — позвала Маргарита Солана.
Мендоса подошел к постели и прошептал, целуя дрожащими губами ее лоб:
— Querida[58], y нас гостья.
Кейт сделала шаг вперед. Миссис Солана прищурилась, разглядывая ее, затем подняла худую руку. Кейт нежно ее сжала. Маргарита медленно покачала головой и тронула серебряное распятие на шее.
— Я много раз спрашивала Иисуса, почему так все получилось. Но он не дал ответа.
— Я тоже задавала этот вопрос, — призналась Кейт.
— Элена была хорошей девочкой. — Миссис Солана посмотрела на Кейт. — Хорошей.
— Да, — мягко согласилась Кейт. — Она была хорошей.
— Моя дочь любила вас, а я… была очень ревнива. — Маргарита Солана отпустила распятие и положила руку поверх руки Кейт. — Но Иисус заставил меня посмотреть себе в сердце. Я простила всех и прошу вас простить меня тоже.
— Конечно, — промолвила Кейт, чувствуя на щеках слезы.
Теперь она поняла, в чем дело. Мать Элены и ее сожитель Мендоса, бывшие наркоманы, были неизлечимо больны. И Элена покупала им лекарства.
— За все приходится расплачиваться, — тихо произнесла Маргарита. По ее щекам тоже струились слезы.
Она посмотрела на Кейт и неожиданно улыбнулась. — Но теперь все в порядке. Я готова.
— Нет! — поспешно возразила Кейт. — Сейчас появилось много новых лекарств. Некоторые действуют очень эффективно. Можно…
— У меня нет на них денег, — произнесла Маргарита и отвернулась. — А просить стыдно…
— Я бы хотела помочь, — сказала Кейт. — Если позволите.
Маргарита Солана отрицательно покачала головой.
— Пожалуйста, — попросила Кейт. — Вы должны согласиться.
Глава 46
Неделю спустя
В студии звукозаписи шестеро сотрудников работали в просторной аппаратной, а двое — в небольшой звуконепроницаемой камере. Кейт заказала им завершить работу над компакт-диском Элены. Звукорежиссер за огромным пультом, похожий на авиадиспетчера крупного аэропорта, стиснув губы и наморщив лоб, устанавливал уровни, нажимал кнопки. Он кивнул ассистенту в очень сильных очках, который сидел, склонившись за компьютером.
— Дэнни, сделай петлю на сто третьей позиции.
— Хорошо, — ответил тот.
Другой ассистент, девушка, крикнула:
— Это последний номер для DAT-пленки[59]!
— Прекрасно. — Звукорежиссер снял наушники и посмотрел на Кейт. — Сейчас мы занимаемся так называемым сведением нескольких звуковых дорожек. В соответствии с комментариями Элены, которые, слава Богу, оказались достаточно внятными. Мой ассистент Дэнни работает с новой компьютерной программой, позволяющей вставить куда угодно любой, даже очень короткий, музыкальный фрагмент.
— А что такое DAT-пленка? — спросила Кейт.
— Это эталонная фонограмма. С нее формируется компакт-диск. — Он надел наушники, передвинул несколько рычажков на пульте и снял. — Хотите послушать?
Кейт надела наушники. Хрустальный голосок Элены звучал очень живо. Он скользил, вертелся, выдавал замысловатые рулады. А в качестве фона они наложили ее декламацию. То есть здесь в причудливом симбиозе объединялись две формы. Это была так называемая визуальная музыка, с какой Элена выступала на своих перфомансах. Сейчас здесь присутствовало все, кроме ее самой. Кейт закрыла глаза и представила Элену на сцене.
— Это последний номер компакт-диска, — пояснил звукорежиссер. — Вам нравится звучание?
Его слова Кейт прочитала по губам, потому что продолжала слушать Элену.
— Прекрасно. По-настоящему прекрасно.
Он улыбнулся и показал ассистенту большой палец.
— А как называется эта вещь? — спросила Кейт. Ее очаровала не только музыка, но и текст.
Звукорежиссер посмотрел на ассистента за компьютером.
— Дэнни, у этой последней вещи есть название?
Кейт сняла один наушник, продолжая слушать через другой.
Дэнни посмотрел на записи Элены.
— Да. Она называется «Песня Кейт».
Книга II. ДАЛЬТОНИК
Если вы хотите эффективно использовать цвет, подготовьтесь к тому, что он будет постоянно вводить вас в заблуждение. Йозеф Альберс[60]
Там, куда вы смотрите, ничего нет. То, что вы видите, — фикция.
Все цвета синтезируются у вас в голове. Эд Рейнхардт[61]
Маньяк-убийца предпочитает КРАСНЫЙ ЦВЕТ. Кроваво-красный цвет. Цвет КРОВИ ЖЕРТВ, которой он рисует свои жуткие, завораживающие картины.
Кейт Макиннон, некогда лучший детектив Нью-Йорка, а теперь известный специалист по современной живописи, уверена: этот безумный гений — УБИЙЦА ЕЕ МУЖА. Она начинает собственное расследование и вскоре понимает: маньяк использует в своих работах ТОЛЬКО ОДИН цвет НЕ СЛУЧАЙНО и это — единственная зацепка, которая может привести к убийце. Понимает она и то, что времени у нее в обрез — маньяк отчетливо дал понять: следующая картина может быть написана ЕЕ КРОВЬЮ…
Пролог
Ожидание затянулось. Он осторожно разминает затекшие мускулы. Шевелит пальцами в белых хлопчатобумажных перчатках. Там, внутри, все вспотело. Подмышки тоже влажные, и вообще все тело чешется. А как же. Попробуй посиди столько времени почти без движения в такой тесноте и духоте. Он ощупывает карманы комбинезона. В левом свежий носовой платок, рулон широкой клейкой пленки, кисть из белой щетины и флакон хлоралгидрата; в правом три ножа и два куска загрунтованного холста для живописи. Свернуты в рулончик.
Он отворачивает край перчатки и вглядывается в циферблат. Стекло заляпано краской, но цифры разобрать можно. 4.38.
Где же она?
Он наблюдал за ней неделю и знал ее распорядок назубок. Последние три ночи она заканчивала работу где-то в три, после чего шла в конец Сто сорок седьмой улицы на встречу со своим сутенером, высоким, худым как щепка парнем, с длинными, до пояса, косичками.
Опять заработал этот музыкальный автомат в его голове, постоянно воспроизводящий какие-то песенки. Сейчас вот зазвучал старый хит Мадонны «Как Дева Мария». Он закрывает глаза и тихо подпевает. Песня ему нравится, поэтому музыкальный автомат воспроизводит ее чаще остальных. Он даже помнит картинку на кассете, где певица изображена в виде вавилонской блудницы.
Он встряхивает головой — не в такт музыке, а наоборот, — пытаясь вытеснить мелодию, а вместе с ней образы, замелькавшие перед глазами. Хватит, хватит…
