Живописец смерти (СИ)
— Я же тебе сказал, что сам справлюсь.
— Ты не можешь здесь торчать по двадцать четыре часа в сутки неизвестно сколько дней. И потом, прости, пожалуйста: тебе тоже надо ходить на работу, разве нет? Что, начальнику закон не писан?
— Хватит двух дней, каких-нибудь двух дней. Два дня инженер пропустит работу — и он сломается, говорю тебе. Он закопал труп в подвале и теперь не выходит, боится, что я туда проберусь. Но, сидя дома, взаперти, он сломается.
— А если не сломается? Если продержится неделю, две, три? Что ты тогда станешь делать?
— Возьму отпуск. Буду ждать, не сходя с этого места, хоть целый год.
У меня пересохло в горле. Язык еле ворочается во рту, натыкается на зубы.
— Всего два дня, — повторяю я, брызгая слюной, — сорок восемь часов, и он сломается. И пусть себе посылает адвоката к главному комиссару… Я вовсе не слежу за ним, я наблюдаю вон за тем баром. Гляди, сколько марокканцев… представляешь, какой там оборот наркотиков?
Грация гладит меня по щеке. В лицо будто вонзается миллион булавок.
— Иди ложись. Я прослежу за подъездом, будь спокоен. Случится что-то — позвоню, и ты через десять минут уже будешь тут.
— Сейчас пойду. Еще минутку, и пойду…
Дома кружу по гостиной. Пинком загоняю туфлю Лауры под шкаф.
Ложусь одетый поверх одеяла. Обвожу взглядом контур тени на потолке, все быстрее и быстрее, словно участвую в круговом пробеге на большой приз.
Берусь за сотовый, дважды ошибаюсь номером. Наконец голос Грации:
— Да? Боже мой, Ромео… Нет, ничего не случилось, все по-прежнему, успокойся. Поспи хоть немного, пожалуйста, иначе ночью не выдержишь…
Сажусь в кресло, ставлю Майлса Дэвиса. Но губы пересохли, свистеть не получается.
Принимаю валиум. Снова ложусь, скрещиваю руки на груди, стараюсь не двигаться. Свет погашен, глаза закрыты. Как на военной службе: часовой отдыхает, но не спит.
К горлу подкатывает тошнота.
Вдруг зажигается свет. Лаура стоит в дверях, держит туфлю, пыльную, с продавленным носком.
— Ну ты и гад.
Сижу на краю постели, голова будто набита ватой: я принял еще одну таблетку валиума, но так и не заснул. Сотовый все звонит и звонит попусту. Боже мой, Грация, отвечай… Что там творится?
— Вот она я, — наконец говорит, запыхавшись, — оставила сотовый в машине…
— В машине? Как так? Где ты была?
— Пришлось немного подвигаться, но ничего такого…
— Я сейчас буду!
— Нет, не надо! Ромео! Оставайся дома, не надо!
Десять минут, от силы одиннадцать — и я на месте. Синяя «диана» Грации стоит там же, где и утром, у мусорного бака. Рессоры пружинят, когда я вскакиваю внутрь.
— Я ведь просил сообщить, если что-нибудь случится!
— А я тебе говорю, что ничего не случилось! Подъезжал фургончик, привез инженеру какие-то штуки…
— Какие штуки?
— Не знаю, фургончик подъехал сзади, когда я прибежала, все уже загрузили в подвальное окошко…
— Грация!
— А что такого? Ведь ничего не случилось, из подвала ничего не вынесли, ни единого гвоздя! Главное это, правда?
— Откуда ты знаешь, что из подвала ничего не вынесли?
— Фургончик-то стоял пустой, я хорошо рассмотрела перед тем, как закрыли дверцу. И потом, там были шофер и рассыльный: неужели инженер вызвал бы фургон с двумя свидетелями, чтобы вывезти труп?
Я вздыхаю. Опускаю веки, но тут же поднимаю их: режет глаза.
В самом деле, Грация права.
— Что это был за фургон? Я хочу сказать, была ли на нем надпись…
— Конечно была. Предприятие, торгующее садовым инвентарем…
— Садовым инвентарем? Зачем инженеру садовый инвентарь, если у него нет сада?
Я срываюсь на крик. Грация берет меня за руку, но я резко отстраняюсь.
— Я скажу тебе, что было в том фургоне… лопата, заступ, мотыга, вот что! И знаешь зачем?
Грация кивает, держа палец во рту, потому что я, вырывая руку, сдернул у нее кольцо.
— Да, — шепчет она, — инженер потерял голову, он хочет выкопать труп, а потом уничтожить.
— Умница. И теперь мы должны глядеть в оба, чтобы помешать ему.
Грация в своей «диане» расположилась позади дома, чтобы приглядывать за подвальным окошком. Она туда отправилась с неохотой:
— Я бы предпочла остаться здесь, с тобой…
Я должен все для себя прояснить.
Последняя сигарета, скомканная пачка летит на асфальт.
Спертый воздух внутри машины, пропитанный табачным дымом и потом, стискивает горло, будто чья-то рука.
Инженер опять подходит к парадной двери, высовывается, подняв голову и наморщив нос, будто мышь в мышеловке. Заметив меня, скользит по мне взглядом и отступает.
Попался, ублюдок.
Скоро сломаешься.
Звоню Грации на сотовый.
— Все в порядке?
— Да, все отлично. Он в подвале, что-то там делает, потому что закрыл окошко. Но наружу пока ничего не выносил.
— Хорошо.
— Я хотела бы сейчас быть с тобой. Я должен все для себя прояснить.
— Не спускай с него глаз. Скоро все кончится.
Я заснул. Привалившись спиной к дверце, приложив затылок к холодному стеклу, вытянув ноги на соседнее сиденье, я проспал не знаю сколько времени. Проснулся внезапно, с бешено колотящимся сердцем, жадно глотая воздух разинутым ртом.
Открываю глаза и ничего не вижу. Темный туман, припорошенный чернотой. Стемнело.
Часы на приборной доске: почти десять.
Бросаюсь к ветровому стеклу, вглядываюсь — подъезд, ступеньки, домофон. Огонек над звонками дрожит в слезящихся глазах, размывая контуры всего, что я вижу. Но ее я вижу, черную полосу посреди светлого дерева парадной двери, и более темную вертикаль неплотно прилегающей створки. Подъезд открыт, и он, ублюдок, уже спустился по ступенькам и стоит на тротуаре.
С пластиковым мешком на плече.
Я выскакиваю из машины, и инженер застывает на месте, услышав, как хлопнула дверца. Смотрит на меня расширенными глазами, глазами загнанного зверя. Перебегая через улицу, я вижу, как он топчется в нерешимости, снимает мешок с плеча, будто собираясь закинуть его куда подальше. У него вырывается вопль отчаяния, он прижимает мешок к груди обеими руками и бежит к подъезду. Я бегу следом, согнувшись, едва касаясь подошвами асфальта: только бы успеть перехватить — и настигаю его на ступеньках, обрушиваюсь на него всей тяжестью, прижимаю к парадной двери, и та распахивается.
Мы летим кубарем в темный подъезд, я сверху, вцепившись в его пиджак, он внизу, подо мной, брыкается и вопит:
— Отпустите меня! Не имеете права! Отпустите меня!
Слышу, как мешок падает, катится по полу, исчезая в темноте.
Инженер пытается укусить меня за руку. Бьет каблуком в челюсть, и я чувствую на губах сладковатый привкус крови. На всех этажах открываются двери. Кто-то зажигает свет, лампочка с жужжанием вспыхивает, и я вижу черный пластиковый мешок в глубине коридора, почти у самой двери в подвал.
Я еще крепче вцепляюсь инженеру в пиджак, наваливаюсь на него, бью головой в лицо, отпихиваю в сторону и бросаюсь к мешку.
Под пальцами что-то мягкое, что-то длинное и сухое, что-то круглое.
Инженер толкает меня, пытается выхватить мешок, но я круговым движением руки припечатываю его к стене.
— Карабинеры! — вопит он. — Вызовите карабинеров! Помогите!
С рычанием я раздираю ногтями черный пластик. Бумажные пакеты, какие-то рейки, шпатель — и земля, уйма земли сыплется на пол парадного. Инженер смотрит на меня, ошарашенный, кровь запеклась у него под носом, губы дрожат. Грация пробирается между жильцами, которые, прямо в халатах, спустились со всех этажей, хватает инженера за руку, отводит в сторонку.
— Она все еще там, — кричу я, — он ее выкопал, но она все еще там!
Бросаюсь к подвалу, но дверь на замке. Инженер догоняет меня, хватает за плечо.