Живописец смерти (СИ)

К счастью, некоторые это понимают. Морбидо, например: он просто не хочет, чтобы пес жил в доме, а в остальном не создает проблем. Наверное, еще и потому, что не знает, какая это порода, питбуль. Здесь, в офисе «Фрискайнет», меня никто не понял. В первую же ночь, когда я привел с собой пса, случился форменный переполох. Начальник велел никогда больше этого не делать, а Луиза не верит, что это не питбуль, черт бы ее побрал.
Я не стану в тебя стрелять,
еще больше заставлю страдать —
Ты заслужила и это, и больше.
— Укороти поводок, мне к столу никак не подобраться. Алекс, я до клавиатуры не достаю.
Луиза загружает в сеть запись концерта «Субсоники» на Празднике единства. Даже не напрямую, а со вчерашней записи, но «Фрискайнет-Болонья» довольно паршивый провайдер. На самом деле Луиза не столько следит за загрузкой, сколько слушает концерт: ей эта группа нравится. Мне тоже, хотя в данный момент я предпочитаю Тенко. День за днем.
Как после выстрела кружится голова,
Секунды мчатся, их осталось мало.
— Или укороти поводок, или садись к другому терминалу. Нет, ты только погляди, боже правый! Чуть мне в ногу не вцепился!
— Давай поменяемся, я займусь музыкой.
— Фигушки! Чаты — твоя работа, дорогой.
Она права. За чатами — не самая скучная часть работы провайдера, но если долго ею заниматься, можно с ума сойти. На самом деле «Фрискайнет-Болонья» расположен в центре города, в трех комнатах третьего этажа старинного дворца. В первой, сразу за входной дверью, сидит секретарша, она работает с клиентами, занимается абонированием, маркетингом и тому подобным. Во второй, смежной, — кабинет начальника, совсем крохотный, но ему так нравится. В третьей — мы, живое сердце отдела: здесь — столы с терминалами, полочки с модемами и невольники, галерные рабы, составляющие веб-страницы, загружающие и стирающие сайты, следящие за тем, чтобы все проходило гладко, особенно чаты и почта. И всего-то нас — я, Маури и Луиза. Или, по иерархии, Маури, Луиза и я.
Все это время я
исторгал из себя обиду,
все из кусочков сшил,
снова обрел надежду.
На самом деле сейчас мне ни черта не хочется делать. Положить бы руки на клавиатуру, сверху водрузить голову, уткнуться носом в букву «зет» и уснуть навсегда, и пусть по монитору бежит бесконечная вереница zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz. Так и провести оставшуюся жизнь, вот уж правда, что день за днем. Последнее, чего бы мне хотелось, самое-самое распоследнее, — это сидеть здесь и заниматься чатами. Следить, чтобы связь не прерывалась, чтобы абоненты придерживались правил, чтобы никто не создавал каналов, посвященных противозаконным темам, особенно чтобы не было педофилов. Не сейчас, по крайней мере, когда в газетах печатают все эти жуткие истории. Одно время худшим злом считались нацисты, потом — сатанисты, а теперь нет, теперь директор так и сказал открытым текстом: следите, чтобы не было педофилов. Даже поставил на первой странице портала, рядом с логотипом чата: «Warning, net patrol! Внимание: слежка за педофилами!» Это ко мне: я — ночной портье, электронный почтальон и кибер-патруль, вылавливающий педофилов. Как будто действительно можно вывести педофила на чистую воду, следя за тем, как строки шрифта «гельветика» четырнадцатого размера мчатся по монитору одна за другой.
<Кл@удия> Привет! Тебе сколько лет?
<М@ксдобрейший> Что ты сейчас делаешь?
<Роберт@> Кто ты?
<@урор@> Откуда набираешь?
<Дебби>;)
<Роби>;)
<Китти>;(
<Патти>; (((
Кликнешь на имя, можешь прочитать краткое, в несколько слов, резюме, если оно есть. Но мне сейчас наплевать на чужие истории. С меня хватает моих собственных.
 
«Грустныймальчик87» (х Мара, Т. В. Б.)»
«Рамонес88» (охренительный)
«Торчилово86» (Бумалек Бумалек Шивааа!)»
— Послушай, Луиза, обычно ты сама бросаешь твоих парней или они тебя посылают?
— Я их бросаю сама.
— А бывает так, чтобы ты передумала? Поразмыслила на досуге и вернулась?
— Не бывает.
— Спасибо, Луиза.
Она отдает себе отчет в том, что говорила со мной немного резко, потому что поворачивается и смотрит на меня. Я тоже на нее смотрю. Она довольно недурна, эта Луиза. Двадцать пять лет, маленького роста, миниатюрная, но хорошо сложенная. Милая. Пышные светлые волосы до плеч. Ожерелье, чересчур броское, из продолговатых косточек, в стиле американских индейцев, на очень загорелой шее в стиле «конец каникул», и снова косточки вокруг запястья, в африканском стиле. Кольца из переплетенных полос металла на пальцах с коротко подстриженными ногтями, в пальцах — тонкая-тонкая сигарета «Мерит». Брюки цвета хаки, длиной до щиколотки, со множеством карманов; кирпичного цвета майка: начальник экономит на кондиционере. Открытые сандалии с квадратным задником, босые ноги с ногтями, выкрашенными в темно-синий цвет, поставлены сверху, прямо на кожаные ремешки. Вокруг щиколотки — тоненькая серебряная цепочка. Кажется, до сих пор я ни разу так внимательно не рассматривал Луизу.
— Послушай, она — не единственная девушка в мире, — говорит Луиза. — И ты не самый последний на свете урод. Рано или поздно найдешь себе другую.
— Ты так думаешь?
— Да.
— Может, завтра сходишь со мной куда-нибудь?
— Нет.
— Спасибо, Луиза.
На этот раз она не смотрит на меня, пожимает плечами и поворачивается к «Субсонике», к шероховатому изображению подмостков в крохотном окошке по центру монитора; подмостки состоят из ярких квадратиков, а певец и музыканты движутся не совсем в такт музыке, как-то вяло, рывками.
Все — и мечты, и любовь,
себе ты взяла тогда.
Все забрала, что плохо лежало,
без совести, без стыда.
Я откидываюсь назад, на спинку кресла, очень медленно, чтобы ножки на колесиках не разъехались, и закладываю за голову сцепленные руки. Поднимаю глаза к влажному пятну, тенью проступившему на потолке, в самом углу. Как во многих старинных дворцах в центре Болоньи, в этом тоже потолок расписан фресками, или, лучше сказать, был бы расписан, если бы кто-нибудь о них хоть раз вспомнил.
— По правде говоря, — изрекаю я, — она была самая красивая девушка на свете.
— Могу вообразить, — бурчит Луиза себе под нос.
— Да-да, очень красивая. Датчанка, блондинка с голубыми глазами. Не такая, как все блондинки с севера, нет, у нее было особенное лицо. Нос немножко искривлен, что-то среднее между Камерон Диас и Эллен Баркин. Она его сломала в детстве.
Я трогаю свой нос, прямой и тонкий. Мне хочется ощутить под пальцами ту же впадинку, тот же едва заметный изгиб. Мне не хватает ее носа.
— Один глаз у нее был немного светлее другого — голубой, по-настоящему голубой, а другой — более темный, синий. И уши: когда она зачесывала волосы назад, можно было заметить, что одно более сплюснутое. Все потому, что маленькой она спала на этом боку в колыбельке. А еще ключица, вот здесь, — я трогаю под майкой свою ключицу, но это совсем не то же самое, — немного торчит, выступает наружу.
— Короче говоря, она вся перекошенная.
— Да нет, что за чушь ты городишь — все в ней было таким гармоничным. Особенным.
— Специфическая девушка, короче.
— Да ну, Луиза, какая там специфическая… Красивая. Кристин была очень красивая, совсем не специфическая.