Живописец смерти (СИ)
— Парень? Нет, сейчас нет. Я слишком занята своей работой и… Что там такое?
Симоне так резко вскочил, что она едва удержалась на подлокотнике. Он развернулся в другую сторону, к правому сканеру. Протянул руку и крепко, до боли, вцепился Грации в плечо.
Да, приду.
Правда придешь? Не забудешь?
Да. Сегодня вечером. Альтернативный театр. О'кей.
Жужжание. Связь прервалась со щелчком, загудел, зашелестел пустой эфир. Симоне пробежался пальцами по кнопкам сканеров и выключил все, кроме правого.
Жужжание. Назойливое, зеленое жужжание.
Грация спрыгнула с кресла, прямо в белых носках протопала к дивану, где оставила куртку. Вынула из кармана сотовый, быстро-быстро набрала номер, одновременно пытаясь обуть ботинки, валявшиеся на полу.
— Алло, Матера? — чуть не проорала она, потом добавила, обращаясь к Симоне, тыча в него указательным пальцем с коротко обстриженным круглым ногтем: — Сегодня вечером мы с тобой выйдем вместе, Симо. Сегодня вечером мы пойдем развлекаться. Мы с тобой, вместе.
Под подошвами ботинок — мягкая ребристая поверхность, податливая, липкая; ниже — твердый пологий склон: резиновая дорожка на бетонном пандусе. Вокруг — свежий, вольный воздух вечера, но, едва заканчивается подъем, в лицо бьет тяжелая, горячая струя: входная дверь, распахнутая передо мной на вершине пандуса. Внутри, пока еще приглушенное, забитое рокотом машин за моей спиной и голосом (снизу слева: «У тебя есть пропуск, Арчи? Нужно платить десять тысяч»), — далекое дуновение саксофона: Альтернативный театр на улице Ирнерио.
Ощупываю ногой поверхность: снова грубый бетон — и носком ботинка обнаруживаю препятствие: ступеньку. При таких дверях всегда бывает ступенька, но Грация ее не замечает и спотыкается. Хватается за мою руку, чтобы не упасть, шепчет:
— Извини, — а потом: — Пошли, там нас ждет Матера.
Внутри пахнет дымом, дымом сухим и дымом сладким. Пахнет теплом, пыльным бетоном, сырой штукатуркой; от едкого запаха краски свербит в носу. Пахнет бумагой. Провожу кончиками пальцев по стене и чувствую гладкую мягкую поверхность обоев. Запах вина. Горький запах пива. Мощный, животный, грязный запах прямо подо мной. Я дергаю за руку Грацию, которая ведет меня.
— Что такое? Вот дерьмо… чуть не наступила на спящего пса. Тут такая темень, что ты, похоже, ориентируешься лучше меня.
Натыкаюсь на что-то твердое. Кладу руку, чувствую гладкую мокрую поверхность с закругленным краем. Запах вина. Горький запах пива. Стойка бара.
— Добрый вечер, синьор Мартини. — Хриплый голос Одышливого, сладковатый запах старого табака, которым обдает меня его дыхание. Рука ложится на мое плечо, но голос отклоняется в сторону. Он все время шепчет, но я его слышу.
— Подкрепления не будет, инспектор.
— Господи, Матера!
— Вы знаете, где мы с вами сейчас? Вы знаете, почему это место называют Альтернативным театром? Потому что это самовольно занятый район, им управляют независимые. Комиссар говорит, что не станет посылать сюда полицейских, — стоит им показаться, как начнется светопреставление.
— Какого хрена, Матера! Ведь Игуана здесь!
— Комиссар говорит — нужно еще убедиться, существует ли он в самом деле, этот Игуана. Так что никакого подкрепления. Только вы, я и Саррина, он уже в зале, сразу за занавеской.
Грация сжимает мне руку, почти тычется губами в ухо, и я втягиваю голову в плечи из-за охватившей меня дрожи, а она говорит со мной и решительно толкает к грубому, густому запаху ткани, который обволакивает все более близкие звуки саксофона.
— Не бойся, — шепчет она, — сейчас мы поищем парня в наушниках, потом я подведу тебя поближе, и Саррина заставит его заговорить. Если ты его опознаешь, если это и есть наш человек с зеленым голосом, мы с Матерой его арестуем и уведем. Будь спокоен. Опасности никакой нет. Тебя он даже и не заметит. Главное — найти парня в наушниках, и тогда… вот дерьмо!
Грация опустила руку, и занавеска, отделявшая театральный зал от бара, хлестнула ее по щеке. Она заморгала, стараясь как можно быстрее привыкнуть к темноте, но их уже разглядеть успела. По меньшей мере троих, под синей лампочкой у пожарного выхода справа. Еще один прислонился к стене слева, едва различимый в свете, что просачивался из приоткрытой двери туалета, и две девицы у стойки билетерши, под красной лампочкой. И позади, в баре: один оперся спиной о стену, оклеенную афишами, в пальцах — толстый косяк; другой присел на корточки под надписью, выведенной спрей-краской, и гладит пса. Все с наушниками, на шее или в руках: тонкие перемычки, сами наушники круглые, длинный перекрученный провод болтается просто так или сунут в карман.
— Мы здорово прокололись, инспектор, — сказал Саррина. — В кинозале, там, сзади, показывают фильм с синхронным переводом. Но поскольку фильм сегодня паскудный, многие сорвались с места и перешли сюда. Забыв вернуть наушники.
Зал Альтернативного театра в Болонье — небольшой амфитеатр из бетонных ступенек, которые спускаются полукругом к деревянному помосту. Помост освещен прожекторами; между колоннами, за которыми скрыт короткий повышающийся проход, кое-где мерцают огоньки, но зрительный зал всегда погружен в чуть ли не кромешную мглу, где едва различаются черные силуэты, пустые места, какие-то движения. И даже в этой густой и плотной тьме, к которой никак не привыкают глаза, можно разобрать, что в театре полно народу, как и везде по вечерам в Болонье.
Они играют здорово. Труба, горячая, насыщенная, выдувает круглые ноты, как радужные пузыри, которые лопаются вокруг. Контрабас дрожит внутри меня, аккорд за аккордом, и звуки фортепьяно скользят, легкие-легкие, словно собираясь удалиться на цыпочках. Ударные — плотное звяканье тарелок, такое плотное, что, кажется, можно облокотиться о него, как о подоконник. Саксофон, который я слышал раньше, пропал, замкнулся в упрямом молчании.
Би-боп. Быстрая мелодия, которой я не знаю.
Мне нравится.
Хочу сказать об этом Грации, но чувствую, в каком она напряжении. Она издает влажный вздох, почти рыдание, потом хватает меня за руку, проталкивает вперед.
— Ну и черт с ним, пошло все в задницу, — говорит она, — мы все равно его найдем.
— Прости, пожалуйста, у тебя нет сигаретки?
— Нет, к сожалению, эта последняя.
— Извини… ты не знаешь, кто сегодня играет?
— Марко Тамбурини и новая группа. Я знаю только саксофониста, Мауро Мандзони.
— Извини… ты не знаешь, какой фильм сегодня показывали?
— Суперклассику… восстановленный вариант «Угетсу Моногатари», режиссер Мизогучи…
— Извини… ты не знаешь, где здесь туалет?
— Там.
— Там — это где, прости, пожалуйста?
— Ты что, не видишь? Вон, на двери написано… вот же, вот.
— Извини… ты, случайно, не брат Мирко?
— Я? Да нет… а что, мы знакомы? Как тебя зовут? Эй, погоди-ка, погоди… как тебя зовут?
— Извини… ты не знаешь, который час?
— А? Как тут разглядишь, в такой темнотище…
Уцепившись за край ее куртки, я проталкиваюсь следом за Грацией через толпу. Время от времени она останавливается и что-нибудь спрашивает то у одного, то у другого.
Я слушаю.
Желтый голос, резкий, жидкий и тягучий, слоги липнут один к другому.
Красный голос, толстый, полнокровный. Низкий, жирный. Густой.
Синий голос, вылущивающий «з»: они отрываются от початка, зудят, бледнея, почти превращаясь в «с».
Оранжевый голос, кислый, как лимон, как дикий апельсин, от которого сводит горло и появляется оскомина во рту.
Лиловый голос, приглушенный, манерный, назойливый, как легкая лихорадка, от которой ломит кости, которая никак не проходит.
Розовый голос, тонкий, свистящий: он исходит из глубины горла и медленно выскальзывает изо рта, капает с губ, словно тягучий сироп.