Живописец смерти (СИ)

ПЕРЕВОПЛОЩАЯСЬ.
Игуана примыкает к сектам, но только к тем, где проповедуется какая-то форма ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЯ. Это он и проделывает после убийств: перевоплощается на свой лад второпях, не дожидаясь, пока закончится жизненный цикл. Раздевается догола и рисует на лице кружки, похожие на татуировку воинов маори. Меняет кожу, как ИГУАНЫ с Галапагосских островов. Дикарь, динозавр, дракон, готовый развиваться дальше (развиваться?).
Жертвы все моложе и моложе, ибо Игуана отвергает старость, отвергает половую зрелость, которая его страшит; отвергает СМЕРТЬ. Он хочет стать БЕССМЕРТНЫМ.
Или, может быть, пытается по-своему повзрослеть.
Еще ниже — убористые строки у самого зубчатого края листа. Красной шариковой ручкой.
Ну не смешно ли это, инспектор Негро?
Мы выяснили все, но ни черта этим не добились.
Кто он сейчас?
Что делает?
Как выглядит?
Пожалуйста, колокола, не звоните так громко, хотя бы сейчас, когда мне нужно снять наушники.
Пожалуйста, колокола, пожалуйста.
Не хотите?
Тогда я поднимаю стереомагнитофон, который стоит на тумбочке, и плевать, что мембраны колонок дрожат у самого моего лица. «Nine Inch Nails», «Mr Self Destruct».
Это — молот, это — стальная кувалда, бьющая что есть сил, что-то вколачивая в землю, сначала медленно, удар за ударом, потом все быстрей и быстрей. За каждым ударом следует влажный всхлип, будто молот бьет по этому плиточному полу, залитому водой. Потом музыка переходит в нестройное треньканье, словно тысячи ногтей скребут по влажному от испарений потолку; тарелки бьются вдребезги о блестящие плитки ванной, а в глубине, среди звуков, разбегающихся по всем направлениям, что-то нашептывает спокойный, улыбчивый голос.
I am the voice inside your head, I am the lover in your bed, I am the sex that you provide, I am the hate you try to hide… and I control you. Я в твоей голове звучу, я в постели тебя хочу, я — тот секс, что ты можешь познать, я — тот Ад, что ты должен скрывать… я владею тобой.
Кладу руку на запотевшее зеркало и вытираю его круговыми движениями, чтобы увидеть свое отражение. Приближаю лицо, пока пар от горячей воды, льющейся в ванну, в раковину, из душа, вновь не покроет стекло тонкой непроницаемой пеленой. Струпья на выбритой голове засохли, я легко отдираю их ногтями, под ними чуть покрасневшая кожа. Порезы на груди и бедрах еще свежие, и я их не трогаю. Между ног очень больно. Лезвие было тупое, а я не привык брить в паху.
«Nine Inch Nails», «Heresy».
Снова молот хлюпает по воде, и тот же самый голос вопит истошно, с разинутым ртом, будто слова исторгаются прямо из глотки. Your God is dead and no one cares, if there is a hell I will see you there. Умер твой Бог, и всем наплевать, если есть Ад, тебе в нем страдать.
Динь-дон, динь-дон… тише, колокола, тише, пожалуйста.
Провожу рукой по зеркалу, которое опять запотело, и снова приближаюсь, верчу головой из стороны в сторону. Большие булавки, которыми я проткнул мочки ушей, которыми продырявил кожу под бровями, которые всунул в нос, причиняют боль, но терпеть можно. Ничего другого я в доме не нашел, а просто так вставить колечки невозможно: они тонкие, не буравят кожу. Но булавки — это то, что надо; вот я натягиваю двумя пальцами кожу над бровью, приподнимаю, дергаю, ай, потом вынимаю булавку, ай, расцепляю колечко и ввожу его в отверстие, оттягиваю вниз, ай, потом прокручиваю, стараясь не моргать, не морщить лоб, — жжет ужасно, а шевельнешься, будет еще больнее. Красные круглые капли падают в горячую воду, скопившуюся в раковине, расходятся тонкими нитями, становясь все светлей, и наконец паутиной переливаются через белый фаянсовый край. Проделываю то же самое с другой бровью, ай, это чуть сложнее, бровь левая. Мне больно, очень больно, кажется, будто колечко скребет по кости, но я нажимаю сильней, всаживаю его рукой, дрожащей от боли, НАЖИМАЮ СИЛЬНЕЙ, и оно становится на место. Вдеть колечки в уши гораздо легче, с носом тоже все проходит практически безболезненно.
 
Заливаю холодной водой густое пламя, ползущее по лицу. Поворачиваюсь к зеркалу спиной, опираюсь о раковину голым задом. Насчет последней дырки все ясно. Вот он, передо мной, достаточно опустить глаза и посмотреть между ног — и я его вижу. Он пульсирует, раздутый, красный, искривленный, как рыба, схватившая крючок.
«Nine Inch Nails», «I Do Not Want This».
Голос кричит откуда-то снизу, из-под воды, из-под кожи, певец разевает рот под целлофановой пленкой, которой туго обернуто лицо, и кричит. Don't you tell me how I feel, you don't know just how I feel… Не говори мне, что со мной, ты просто не знаешь, что со мной…
Ах, вот тут больно. БОЛЬНО, БОЛЬНО!
На полу, опустившись на одно колено, согнувшись в три погибели, я задыхаюсь от боли, которая растекается по животу. Даже когда я прижигал себе бок сигаретой, так больно не было. От запаха сгоревшей кожи, от шкворчанья плоти, поджаривающейся на огне, я поморщился, но так больно не было. Вода на плитках остыла, кожа на ногах покрылась мурашками. Воды натекло на палец, но я держу все краны открытыми, чтобы пар наполнял ванную и согревал меня, ибо, как всегда при перевоплощении, я голый и мне холодно.
Динь-дон, динь-дон, динь-дон…
С тумбочки у раковины доносится трель сотового, проскальзывает между колоколами и скребет по затылку тонким ногтем. Протягиваю руку, беру аппарат:
— Да?
— Это Паола. Bono, это ты?
— Да.
— Какой у тебя странный голос… что там за шум? Ты что, принимаешь душ, не выключив радио?
— Примерно так.
— Ты что… улетел? Слушай, дружище, мы сегодня вечером встречаемся в Альтернативном театре. Там Мауро играет джаз. Придешь?
— Да, приду.
— Правда придешь? Не забудешь?
— Да. Сегодня вечером. Альтернативный театр. О'кей.
«Nine Inch Nails», «Reptile».
Angel bleed from the tainted touch of my caress, need to contaminate to alleviate this loneliness… my disease, my infection, I am so impure… От моих нечистых ласк ангел кровью истекает; кто не хочет быть один, тот другого заражает… я заразен, я нечист…
Кладу сотовый на тумбочку, обеими руками протираю зеркало и смотрю на себя, пока пар снова мало-помалу не заволакивает отражение. Зверь, живущий у меня внутри, быстро пробегает под кожей. Крутится вокруг пупа, раздувает живот, и он натягивается и выступает наружу; потом поднимается наверх, проскальзывает в горло, проникает под кожу лица, и она приподнимается над скулами, собирается под глазами в набрякшие блеклые мешки. Проникает в рот, прижимается к губам, и они пухнут, искривляясь, а я думаю, что если их разомкнуть, то я его увижу, зверя, живущего у меня внутри; увижу его отражение в зеркале; но мне страшно, и я не открываю рта. Потом сглатываю, и он с сухим щелчком проходит в горло, а я вдыхаю воздух, влажный от воды и горячий от пара.
Нужно смотреть на фотографию с удостоверения личности, которую я заложил за раму зеркала, хотя фотография крошечная и видно плохо; смотреть все равно нужно, потому что тот, другой, плавает в ванной, из которой льется вода; его ноги и руки уже свешиваются через край, но лица больше нет. Однако же бритый череп, мешки под глазами, пухлые губы — все есть на удостоверении личности, и я более-менее запомнил, где он носил колечки, которые я вырвал. Зато гладкая грудь, безволосые ноги все еще хорошо видны, как и круглая отметина на боку.
Я успеваю еще раз посмотреться в зеркало перед тем, как пар снова заволакивает его. Мы одинаковые.
Но колокола — динь-дон, динь-дон, динь-дон… эти колокола я по-прежнему слышу.
Уже на середине лестницы слышался такой гомон, что мансарда Симоне напоминала деревенскую площадь в базарный день. Голоса людей, шелест шин, звуковые помехи — все сливалось в нестройный, неразборчивый, неопределенный гул, смутное жужжание, проникавшее сквозь закрытую дверь, но звучавшее тихо, словно вполголоса, так что Грация даже представила себе на минуту, будто она стоит на улице, волшебной, невидимой улице, где все перешли на шепот: и люди, и машины, и мопеды, и музыка на заднем плане, и сирены. Но перед ней была всего лишь комната, мансарда Симоне — узкий прямоугольник, скошенный сбоку, там, где стоит диван; три окошка, прорезанные в крыше. На проигрывателе — Чет Бейкер, очень-очень тихо, почти как дуновение: «Almost blue». Симоне, положив локти на стол и уткнув подбородок в ладони, сидит на самом краешке своего вращающегося кресла. И восемь радиосканеров, все включены, все работают, все настроены по меньшей мере на треть громкости.