Живописец смерти (СИ)

Поймай его.
Грация не любила галереи. Она прогуливалась взад и вперед, не спеша, среди лотков с уцененными книгами на углу площади, между зданием, где помещалась студенческая столовая, и спущенными шторами университетского кооператива. От навесов над лотками, белых, как шатры кочевников в Сахаре, отражалось яркое весеннее солнце, и Грация расстегнула куртку, спустила ее до талии, чтобы прикрыть пистолет, и завязала спереди рукава.
Поймай его, девочка моя.
Грация злорадно улыбнулась, изогнув нижнюю губу, покусывая ее, отгрызая кусочки кожи, потом с такой яростью швырнула на лоток книгу, которую якобы разглядывала, что продавец вытянул шею, пытаясь прочесть заглавие.
Этот город, сказал Матера, не похож на другие города. Сперва, когда они ехали в машине на поиски девушки, которая жила в одной квартире с убитой студенткой, он барабанил пальцами по стеклу и, склонив голову, показывал дорогу. Этот город, изрек он наконец, не такой, каким видится. Вы скажете — городишко, подумав о тех кварталах, что заключены в стенах; это и в самом деле большая деревня — но вы не знаете этого города, инспектор, просто не знаете его. Болоньей можно назвать огромное пространство от Пармы до столицы, отрезок региона, сплющенный вдоль виа Эмилия: люди здесь живут в Модене, работают в Болонье, а вечерами ездят танцевать в Римини. Это — мегаполис, который тянется на две тысячи квадратных километров и насчитывает два миллиона жителей; масляное пятно, расползшееся между морем и Апеннинами; здесь нет настоящего центра, только рассеянная периферия, носящая названия Феррара, Имола, Равенна, Ривьера.
Подруга убитой девушки жила в одном из поставленных на ремонт и стихийно занятых домов на улице Ладзаретто. Сара: двадцать три года, короткие волосы, мелированные розовым, одно ухо пронизано целым рядом тоненьких колечек, руки спрятаны в рукава рубашки в огромную клетку, так что едва видны кончики пальцев. Очень нервничает, ходит туда-сюда по квартирке, самой обычной квартирке недорогого доходного дома. Нет, она уже давно не живет с Ритой. Из-за денег: пока она изучала современную литературу, отец слал переводы из Неаполя, потом она оставила курс, и помощь накрылась. Четыре месяца назад: пока, Рита, я нашла место в брошенном доме на улице Прателло, там не надо платить; потом, когда муниципальные власти всех повыгоняли, она вместе с другими перебралась сюда, на улицу Ладзаретто. Но сначала нашла для Риты другую девушку, с которой можно было разделить квартиру.
Свет в апреле быстро меняется, когда солнце садится. Тени под галереями багровеют, ложатся пятнами, пятна эти мечутся по стенам, и если долго смотреть на них, не отрывая взгляда от самых дальних колонн, в глазах замелькают кровавые блестки. Когда солнце скрывается за крышами и свет тускнеет, проходя сквозь фильтр низких лиловых облаков, тени под галереями сначала становятся серыми, с металлическим синеватым отливом, а потом и вовсе синими, с оттенком хромированного железа, почти голубоватым. Площадь Верди тоже меняется быстро, как свет, и в четверть восьмого она уже совсем не та, что в семь.
Грация заметила это, проходя мимо университетской библиотеки. Сторож как раз запирал дверь, со скрипом поворачивая ключ в замочной скважине; он бросил на девушку злобный взгляд, потому что она замедлила шаг и поставила ногу на ступеньку, будто собиралась войти. На самом деле ей нужно было завязать шнурки на ботинках, и когда она подняла голову, то увидела, что под портиками, среди объявлений о концертах, наклеенных на стены одно поверх другого, среди надписей арабской вязью, покрывающих колонны, и рекламных листовок Копировальных центров, разбросанных по мостовой, не осталось ни одного студента, и даже наркоман, просивший милостыню у здания муниципалитета, сунул руки в карманы спортивной куртки и уселся на ступеньках, ведущих к театру.
Этот город, сказал Матера, не похож на другие города. Он не только большой, он еще и сложный. Противоречивый. Если осматривать Болонью вот так, прогуливаясь по улицам, не увидишь ничего, кроме портиков и площадей, но, если поглядеть сверху, с вертолета, город предстанет зеленым, как лес, благодаря внутренним дворикам, скрытым за стенами домов. А если проплыть на лодке, покажется, что город весь омыт водой и прорезан каналами, как Венеция. Полярный холод зимой и тропическая жара летом. Красный муниципалитет и корпорации миллиардеров. Четыре различные мафии, которые, вместо того чтобы стрелять друг в друга, отмывают вырученные за наркотики деньги со всей Италии. Пельмешки-тортеллини и секты сатанистов. Этот город не такой, каким кажется, инспектор; этот город всегда наполовину скрыт.
 
Новая подружка убитой девушки: Стефания, двадцать пять лет, голубой джемпер и белая блузка с кружевным воротничком; булавка с жемчугом и золотая цепочка, гладкие светлые волосы, факультет экономики и финансов. Нет, видите ли, через пару дней я уже поняла, что ужиться с ней трудно. Она: впадала в истерику всякий раз, как у меня звонил сотовый. Я: ладно уж, Будды так Будды, и New Age целыми днями — мне эта группа тоже нравится, она расслабляет, но весь этот ладан меня доводил до умопомрачения. Она: сидит, как пришитая, у компьютера, ищет родственную душу в Интернете; думаю, она из тех, что кончают жизнь самоубийством, когда проходит комета. Я: через неделю еду в Лондон, на семинар по маркетингу, проект «Эразм». Теперешнюю квартиру нашла по объявлению на стенде, перестроенное общежитие, сдается только под офисы, но кто это проверяет, две комнаты, туалет и кухня, два миллиона восемь в месяц, разделенные на четверых девушек, все из Пезаро, все с экономического. Единственная проблема — не угадаешь, чей сотовый звонит.
Поймай его.
Грация присела на каменное основание галереи, между двумя колоннами; улица здесь так круто уходила вниз, что резиновые подошвы ботинок едва касались асфальта. Наклонилась вперед, чтобы опереться о колени, но вспомнила про пистолет и резко выпрямилась, чтобы он не высунулся из-под куртки. Даже обернулась, поглядела на наркомана, который сидел на ступеньках муниципалитета, но тот был так поглощен развязыванием спального мешка, что ничего не заметил.
Поймай его.
Поймай его, девочка моя.
Дерьмо.
Этот город, сказал Матера, не похож на другие города. Вот вы говорите, инспектор: университет, походим по университету, поищем среди студентов, пошарим в их барах, квартирах, столовых… Университет, инспектор Негро? Университет? Да это — другой город, параллельный, о котором мы знаем еще меньше. Студенты со всей Италии приезжают и уезжают, отчисляются, восстанавливаются, ночуют у друзей и родственников, снимают комнаты «от жильцов», всегда по личной договоренности, без регистрации, без квитанций. Да знаете ли вы, что в семидесятые годы все террористы скрывались в Болонье, и как вы думаете почему? Потому что в любом другом городе посторонний, со странным акцентом парень, который то исчезает, то возвращается в любые часы дня и ночи, и никто не знает, кто он такой, что делает и чем живет, — такой парень в любом другом городе не остался бы незамеченным, но только не в Болонье. В Болонье такова характеристика обычного студента. Вы говорите, инспектор: университет? Университет — это подпольный город.
Стефания, уже на лестничной площадке: вот, только что вспомнила — был один тип, тощий, длинный, весь увешан колечками, Боже, какая гадость, как-то раз я была у него в гостях. Улица Альтасета, четыре: последний этаж. Никола: двадцать семь лет, низенький, полный, «Анатомия» для второго курса на кухонном столе. Никакого пирсинга: нет, простите, я тут ни при чем, я временный жилец. Это помещение мне уступил один мой друг, я готовлюсь к экзамену; если не сдам — загремлю в армию, и тогда зачем мне квартира в Болонье. Мой друг: то есть на самом деле не то чтобы друг, а друг друга, я его только и видел, когда получал ключи. Да, высокий, весь увешан колечками. Да, мой друг мне о нем говорил. Да, сказал, как его зовут. Лютер Блиссетт. В каком смысле, вы не знаете, что такое Лютер Блиссетт? Лютер Блиссетт — имя нарицательное, собирательное имя; так подписываются многие, от художников до компьютерных пиратов. Удобная самоидентификация. Сказать «Лютер Блиссетт» значит сказать «никто».