Живописец смерти (СИ)

— Опять же, — он все говорит и говорит, — я хотел зайти и убедиться, что с тобой все в порядке, раз уж ты всю неделю не приходила на наши совместные занятия. Я волновался, вот и зашел. — Я уже открываю рот, но он не дает мне вставить и слова. — Я так рад, что ты жива и здорова, потому что вся еда, которую мы съели бы за занятиями, у меня в целости и сохранности. Поэтому, как только тебе станет лучше… — Короткая пауза. — Я думаю, мы назначим новую дату. — Он улыбается. В его синих глазах прибавляется синевы. — Ты понимаешь, чтобы еда не испортилась и все…
— Ло, — голос матери прерывает его, доносится с верхней лестничной площадки. Я поворачиваюсь. Она стоит там, смотрит на нас, уперев руки в уже несуществующие бедра. — Что у вас там внизу? Кто это? — Она кашляет, все ее тело сотрясается.
— Это из школы, мама, — отвечаю я. — Не волнуйся.
Она спускается на пару ступенек, щурит затуманенные глаза, пытаясь получше разглядеть Джереми, который по-прежнему только одной ногой в доме, дрожит от холода в дверном проеме.
— Пенелопа, — она резко втягивает воздух. — Нехорошо держать твоего друга на пороге. Сегодня холодно.
Я отворачиваюсь от нее, смотрю на Джереми, в груди закипает злость. Я тук тук тук, ку-ку, бормочу под нос, маскирую ку-ку кашлем, а уж потом приглашаю Джереми в дом, закрываю за ним дверь, постукиваю зубами — девять, девять, шесть, — пока не начинаю чувствовать тупую боль в деснах. Мама все стоит на лестнице, разглядывает нас.
Джереми смотрит на мою мать снизу вверх.
— Добрый день, миссис Марин. Я Джереми. Напарник Ло по… занятиям, — он указывает на папку. — Я принес ей домашнее задание.
— Гм-м-м. — Ее глаза — узкие щелочки. — Поднимись сюда, — говорит она мне, ее рот дергается.
Я поднимаюсь по лестнице, помня о губках, которые лежат в кармане куртки, о складном зонтике с деревянной ручкой, оставленном на полу моей спальни: для них еще не подобрано место. Вот почему все не так, выходит из-под контроля? Я потрясена до глубины души, едва замечаю Джереми, который тоже подходит к лестнице.
Я не хочу, чтобы он видел маму, ее пижаму с вечными пятнами кофе, с запахом болезни, ее торчащие во все стороны сальные волосы. Я не хочу, чтобы он знал, как мы все позволяем себе здесь умирать, как хороним себя заживо.
— Мама, это Джереми. Джереми, это мама, — я повторяю это снова, дважды, уже себе под нос: «Мама-это-Джереми-Джереми-это-мама». Я в ужасе, что он может услышать, но довольна симметрией.
— Твой друг знает о твоих маленьких причудах, Ло? — спрашивает мама. Я отворачиваюсь, чувствуя, что вся горю, а в горле растет огромный комок. — Что ж, такая уж ты, милая, и я не думаю, чтобы кто-то мог этого не заметить, так? — С ее губ слетает смешок, иногда она кажется себе забавной.
Я бросаю короткий взгляд на Джереми. Его лицо горит, как и мое.
Она улыбается.
— Так вот, значит, к кому ты убегаешь из дому, Ло? — Тон игривый, легкомысленный.
Голова у меня пылает так жарко, что я боюсь, как бы не вспыхнули волосы.
— Нет, мама, — отвечаю я, когда ее брови — внезапно — опускаются, глаза заволакивает туманом, и я знаю, что произошло: она ушла в себя, разом потеряв интерес к окружающему миру.
— Знаешь, тебе не обязательно лгать насчет этого. Хуже лжи ничего быть не может, Ло. Не забывай об этом. — Она убирает за ухо торчащую прядь волос и резко разворачивается, уходит в свою комнату. Включается телик: «Сто процентов матерей с этим согласны. «Плесень-Вон» лучше любого другого средства для борьбы с плесенью».
Я щелкаю языком, девять раз, девять раз, шесть раз.
— Ты уж извини. — Я удерживаю руки от постукиваний. — Спасибо за домашнюю работу. Очень мило с твоей стороны, Джереми. Я не думала, что кто-то замечает мое отсутствие в школе…
Вскинув на него глаза, я изучаю его лицо: вроде бы мама не напугала его. Лицо серьезное, решительное, доброе. Я думаю, что оно так выглядит во время забега, который он уверенно выигрывает. Я задаюсь вопросом, как часто Кери наблюдает за его бегом. Спрашиваю себя, замечал ли он ее в толпе, когда перед ним тянулась дорожка, гладкая, темная, бесконечная.
 
— Ло, — хрипло говорит он, прерывая мою мысль, — я… я всегда замечаю, что тебя нет в школе. В прошлом году ты отсутствовала почти месяц. Я боялся, что ты уже не вернешься. — Его большие синие туфли на толстой подошве стукаются друг о друга. Он откашливается. — И, честно говоря, домашнее задание всего лишь предлог. Я пришел, чтобы повидаться с тобой, — он наклоняется вперед, приподнимаясь на мысках, ловит мой взгляд. Его широко раскрытые глаза кристально-синие. — Я думаю, ты уже в курсе, но я… я не знаю другой такой, как ты.
— Джереми, — я отступаю на шаг, дергаю за болтающуюся нитку на левом рукаве, ищу такую же на правом. — Я думаю, ты хороший парень. Я думаю, ты действительно, действительно хороший.
— Я думаю, что лучше тебя нет. Я в этом уверен с…
Я прерываю его:
— Но, Джереми… ты клевый. А я… я… не подхожу тебе.
Я нахожу еще одну нитку на левом рукаве, дергаю за нее. Ищу такую же на правом. И еще по одной, на левом и на правом, чтобы получилось по три на каждом. Так лучше. Джереми хмурится, сует руки в карманы серых обтягивающих джинсов, перекатывается на каблуки.
— Я думаю… тебе надо встречаться с кем-то еще… — Я откашливаюсь. — С кем-то вроде Кери Рэм. Такого типа. С хорошей девушкой, и красивой и, ты понимаешь, нормальной.
Он смотрит на меня, в полном недоумении.
— Ло… но мне нравишься т…
Вновь я прерываю его:
— С кем-то, более подходящим для тебя. С кем-то, кто может радоваться тому же, что и ты. С кем-то, кто красиво одевается, кому делают прическу в парикмахерской. — Чем больше я думаю об этом — они двое, бок о бок, его рыжие волосы и ее золотисто-каштановые, их прямые, чуточку вздернутые носы, его спокойствие и ее сдержанность, — тем больше мне нравится эта идея, тем более здравой она выглядит. Все равно что поставить «Оливетти» рядом со «Смит Короной». Они подходят друг другу. Им суждено быть вместе.
— Прическу в парикмахерской? — Джереми качает головой. — Послушай, я даже не знаю Кери Рэм.
— Я не говорю, что это должна быть она. Это может быть кто угодно. Кто угодно… кроме меня, — мои пальцы летят к моему бедру, начинают постукивать.
— Ты хочешь сказать… — Джереми с шумом втягивает в себя воздух. — Ты отказываешься пойти со мной на выпускной бал, так? — В голосе неподдельная боль.
У меня схватывает живот.
— Я… мне надо в ванную. Подожди здесь, хорошо? — Мне нужно помыть руки. Мне нужно побыть одной.
Джереми проводит рукой по волосам, и теперь они торчат, как пики.
— Да. Да, конечно. Хорошо.
Я умываю лицо три раза. Вода урчит в сливном отверстии, бьется о фаянс раковины, эти звуки меня успокаивают. Я мою руки девять раз. По девять секунд. Я мотаю головой, перекидывая кудряшки слева направо, справа налево.
Открываю дверь уже более-менее спокойная. Джереми в коридоре нет. Я смотрю на дверь в спальню мамы: по-прежнему закрыта, до меня доносится приглушенный бубнеж телика. Предчувствие беды наполняет меня. Я резко поворачиваю голову в другую сторону. К комнате Орена. Дверь широко распахнута.
Мое тело холодеет.
Ноги несут меня вперед. Все, что выше, превратилось в камень. Джереми в комнате Орена, поворачивается ко мне, в руках держит пластинку Орена. Я замираю на пороге, меня начинает трясти, я не могу войти: никакие «тук тук тук, ку-ку» здесь не помогут. Нельзя входить. Орен не сказал, что я могу войти, и уже никогда не скажет.
Из комнаты доносится восторженный голос Джереми:
— «Ржавчина никогда не спит»![143] Как круто! Это комната твоего брата? Слушай, я и не знал, что у тебя был брат.
Руки Джереми. На его вещах. На вещах моего брата.
Во мне все кипит. Перед глазами темнеет. Зубы скрежещут.
Я не могу сдвинуться с места, меня трясет все сильнее.
— Вон отсюда, — наконец удается прошептать мне.