Живописец смерти (СИ)
«Джунипер» — приземистое, придавленное здание, странным образом изолированное, вызывающее ощущение, будто его сжимали, пока не задушили. Доски обшивки на фасаде во многих местах расщеплены, часть окон забита фанерой.
У меня холодеет кровь. Я стучу: Ма-ри-о, Ма-ри-о, Ма-ри-о, Ма-ри-о, Ма-ри-о, Ма-ри-о.
Повторяю про себя фразу, с которой собираюсь обратиться к нему: «Скажи мне правду, или на этот раз я позвоню копам».
Небо отливает серой сталью, когда я поднимаюсь по ступеням, ноги налиты горячим свинцом, колокольчики из кафешки позвякивают при каждом шаге, и острые углы статуэтки-бабочки впиваются в ладонь. Я обдумываю ситуацию: уличные фонари не горят, в доме убийца, мои крики о помощи услышат только крысы. Тук тук тук, ку-ку.
Поворот ручки, дверь открывается. Легко. Ее и не запирали. Естественно: замок сломан.
На стене в вестибюле список жильцов, инициалы и фамилии. Фамилии Марио я не знаю.
У двух жильцов имя начинается с буквы «М».
М. Веккио, 103.
М. Егорин, 212.
Тук тук тук, ку-ку. Я иду по коридору, под облупившейся штукатуркой на потолке, между стен в потеках и дырах. Все пропахло сигаретным дымом. Улавливается и сладковатый, приглушенный, затхлый запах спиртного.
Мое тело вновь плывет под водой, к первой двери, я смотрю на нее. Все не так, мне бы уйти.
Но тело начинает дергаться. Мне надо войти, надо узнать. Это безумное чувство набирает силу, распирает грудь, поднимается к горлу, заползает в руки, ноги, даже в глаза. Если я не постучу, долгие недели буду слышать во снах голос Орена, вопрошающего: «Почему почему почему? Почему ты не попыталась, Ло? Почему ты хоть раз не сделала что-то важное?» Даже когда он этого не говорит, даже когда я вижу только его лицо, глядящее на меня из какого-то темного, далекого места, я знаю, что он хочет это сказать. Почему я чего-то не сделала? Почему я плыву по течению?
Я стучу в дверь. Ничего не происходит. Нет ответа. Я стучу вновь.
Секунды, и секунды, и секунды ползущей тишины.
Я уже отворачиваюсь от этой двери, с тем чтобы подняться на второй этаж и постучать в другую, квартиры 212, где живет М. Егорин, когда слышу быстрые шаги, шуршащие по выщербленному полу. Узел в моем животе завязывается еще туже. Он здесь. Я это знаю, просто знаю.
Во рту кто-то трепыхается: бабочки. Задевают щеки крыльями, щекочут зубы, прижимаются к губам. Я открываю рот, но никто из него не вылетает.
Я поворачиваюсь к двери и вновь стучу. Нет ответа, но я все равно слышу шаги. Если я этого не сделаю, все равно случится что-то плохое, с моей семьей. С Флинтом, с кем-то еще, кто мне небезразличен. Если я не положу руку на дверную ручку через шесть — нет, через двенадцать секунд, это произойдет. Что-то настолько ужасное, что я и представить себе не могу. Я досчитываю до двенадцати, моя рука пулей летит к ручке и поворачивает ее.
Дверь открывается.
Тук тук тук, ку-ку. Я переступаю порог, вхожу в чернильную темноту, в стену густого, холодного воздуха. Темнота этой квартиры стягивает меня, как смирительная рубашка, ощущение, что я ступила в гроб.
Невидимая лавина грязи, сорвавшаяся из живого мира наверху, поднимается, заполняет комнату, достигает груди. Каждых вдох дается с трудом. Я не могу найти выключатель, вытягиваю руки и иду, как зомби, медленно, пока не добираюсь до стены, вожу пальцами по штукатурке.
Земля по-прежнему поднимается вокруг меня, но это всего лишь темнота, ее кулак сжимается крепче и крепче. Я действительно могу здесь умереть. В темноте. В одиночестве, как Сапфир. Они превратят мою комнату в музей, осудят меня, признают ненормальной, которая крала вещи, постукивала и считала про себя, не могла дойти по прямой до своей кровати. Тук тук тук, ку-ку.
Стена — бесконечная выщербленная равнина.
Здесь смерть, прямо здесь.
Я что-то нащупываю.
Настенный выключатель.
Кричу — громко, — едва вспыхивает свет.
Черная кошка обвивает меня хвостом, когти прокалывают мои джинсы на бедре. От облегчения я едва не сгибаюсь пополам. Всего лишь кошка. Кошка, бродящая по пустой квартире. Я опускаюсь на колени, полная признательности, беру ее мордочку в руки.
— Ты совсем мокрая, киска. — Я медленно отвожу руки. Смотрю на них. Они покрыты красным. Кровь. Они покрыты кровью.
Я поднимаюсь, кружится голова, желудок завязывается узлом, пошатываясь, я делаю два шага вперед. И там, посреди комнаты, наконец-то нахожу Марио. Внутренности, словно груда червей, вывалены на линолеум, вокруг растекается лужа коричневатой крови, глаза широко раскрыты от ужаса, рот приоткрыт. Он пытается дышать. Едва слышно всасывает воздух. Горло перерезано. Рядом с ним еще три кошки, худющие, голодные.
Видна гортань. Взрезанная, разодранная. О боже.
Как у той кошки. Как у той кошки. «Теперь ты знаешь, к чему приводит любопытство».
Но Марио не умер. Еще не умер.
Я отворачиваюсь. Кружится голова.
Не знаю, как я выбираюсь на улицу, но внезапно — трясущаяся, задыхающаяся — падаю на холодную мокрую траву и землю, а дверь закрывается за моей спиной. Мир вращается, сорвавшийся с якоря и дикий.
Луна огромная. Дышать тяжело.
Глава 18
Я смотрю на руки. Они трясутся, выкрашенные красным. Я поднимаюсь на колени, тру ладони о траву и землю. Они залиты смертью, залиты кровью, его кровью. Мне надо очиститься от нее.
Мне нужна помощь.
Каким-то образом мне удается набрать 911. Каким-то образом я диктую адрес. Сообщаю факты: «Здесь мужчина… он умирает. Пожалуйста. Приезжайте». Они говорят, что уже едут.
Я отключаю связь. Никакого шума. Тишина облепляет меня. Несколькими минутами позже две пары фар приближаются ко мне сквозь темноту. Копы. «Скорая».
На меня напала икота. Двое патрульных захлопывают дверцы, я слышу шум их раций — словно стрекочут насекомые. Я пытаюсь встать, но такое ощущение, будто я проваливаюсь в землю: не знаю, где заканчивается мое тело и где начинается земля.
Насекомые стрекочут. «Десять-четыре. Возможное убийство на углу Евклида. Нет. «Скорая» уже здесь». Треск помех.
Два фельдшера с носилками выскакивают из «Скорой», женщина и мужчина. У женщины очень короткая стрижка, оба в длинных синих куртках с надписью на спине «КОРОНЕР». Желтыми буквами. Они бегут через вымороженную лужайку к разваливающемуся дому, скрываются в подъезде.
Женщина-коп ходит вокруг, рассекая лучом фонаря темноту. Второй патрульный, мужчина, высокий и худой, с заостренным подбородком и крючковатым носом протягивает руку, чтобы помочь мне встать.
— Мисс Марин?
Я киваю, стою лицом к нему, шесть вдохов, шесть выдохов. Перед глазами умирающее тело Марио. Его глаза широко раскрыты, радужек практически не видно, из каждой части тела медленно уходит жизнь. Шесть вдохов, шесть выдохов.
— Я лейтенант Флэк. А это моя напарница, патрульная Менкен. — Менкен — нос картошкой, глазки пуговки, почти толстушка, коротко смотрит на меня, потом продолжает что-то записывать в блокнот. — Итак, — продолжает он, не отрывая от меня глаз, — вы позвонили по 911, правильно? Вы живете в этом районе?
— Нет, — говорю я с трудом, в горле пробка. — Просто зашла сюда, — и повторяю: — Просто зашла сюда. Просто зашла сюда.
— И что это значит?
— Ничего. Ничего не значит. — И еще раз, едва слышно. — Ничего. — Лицо горит. Я отстукиваю — девять, девять, шесть — по правой ноге; девять, девять, шесть — по левой; девять, девять, шесть — снова по правой.
На его лице недоумение.
— Тогда как же вы здесь оказались? Этот мужчина в квартире — ваш друг? Родственник?
— Нет, на самом деле, нет, — отвечаю я. — Я… я кое-что у него купила на блошином рынке пару недель тому назад и хотела узнать, нет ли у него еще чего-то такого. Я оказалась в этом районе, направлялась к автобусу, вот и подумала, почему бы мне… — Я икаю дважды. Плохо. Кровь. Желудок крутит. Голову словно сжимают черные тиски. Я даже не знаю, связно ли говорю. — Я зашла посмотреть, дома ли он, обнаружила, что дверь не заперта…