Живописец смерти (СИ)
— То есть у нас есть ниточка к легавому в отставке, который работал с парнем этой девочки пять лет назад, и какие-то номера социального страхования, которые не соответствуют их обладателям. Это все, что у нас есть?
— Также у нас есть снимки парня, с которым нам бы хотелось пообщаться, — вставил Рос.
— И сколько этим снимкам лет? — спросил Ласситер.
Миллер покачал головой.
— Наташа видела этого парня пять лет назад. Она сказала, что это точно он, но в молодости. Я хочу, чтобы судмедэксперты обработали эти фотографии в программе, которая может показать, как выглядел бы человек в пять, десять, пятнадцать лет, с бородой, усами, сединой, да чем угодно. Нужно собрать все эти снимки и составить фоторобот. Посмотрим, сможем ли мы его отследить.
— Игла и стог сена вместе взятые, — сухо заметил Ласситер.
— Что есть, то есть, — ответил Миллер.
— И это есть, — добавил Ласситер, — настоящий чертов кошмар! Сегодня мне нужно будет отчитываться перед шефом полиции. Все, что вы делаете, я должен буду описать этому парню из ФБР — Килларни. Копия каждого вашего отчета ложится ему на стол. Еще одна копия по какой-то чертовой причине идет судье Торну. Чертовы политические штучки. Шеф хочет, чтобы так было. Я не знаю, что у них на него есть, но у него нет выбора. У меня четыре мертвые женщины за восемь месяцев. Для нас это не так уж и много, но смотрите, как бы пресса не начала истерику вокруг Ленточного Убийцы. До конца следующей недели в Интернете начнут, чего доброго, продавать футболки с его прозвищем. Помните ту историю со снайпером, черт его дери? — Ласситер покачал головой, он явно волновался. — Я не знаю, что сказать. У меня нет более квалифицированных людей, чтобы заняться этим делом. Начальство захочет узнать, что мы предпринимаем. Я им скажу, что мы активно работаем по всем возможным направлениям. Обычный треп. Что я еще могу сделать?
— Дать нам больше людей, — сказал Миллер. — Когда я распечатаю эти фотографии, понадобятся люди, чтобы ходить и задавать вопросы.
— У тебя уже есть Метц и Оливер, которые работают по трем предыдущим жертвам. Они отдают этому делу все время, какое только могут. Это все, что я могу вам дать. На последнюю жертву мы разошлем ориентировку. Это я могу. Во всем остальном я уже растянул все силы насколько возможно. Вы знаете, как все происходит, не хуже меня. Много шума в прессе, несколько комментариев при встрече с шефом, и вопрос понемногу уходит в тень. Когда убийство случается снова, шумят громче и несколько дней. Третий раз, четвертый — и мы в дерьме. Мне нужно хоть что-то, чтобы кинуть им. Вы должны сделать какое-нибудь заявление, что-то, что имеет хоть какой-то смысл. Мертвые наркоторговцы и убитые женщины, у которых неправильный номер социального страхования? Это не чертов подарок на Рождество, если вы понимаете, что я имею в виду.
— Вы знаете, как мы работаем, капитан. Вы занимались этим много лет, — ответил Миллер.
— Распечатай снимки, — сказал Ласситер. — Используй любые ресурсы, которыми мы располагаем. Раздай фотографии всем патрульным. Делайте то, что должны, но только лучше и быстрее. Звоните мне на сотовый, если что-нибудь появится. Что-нибудь сегодня вечером было бы очень кстати. Если я получу звонок об удачном продвижении дела во время встречи с шефом, то буду выглядеть намного выигрышнее, чем сейчас.
Миллер посмотрел на Роса. Тот покачал головой. Ему нечего было добавить.
— Тогда идите. Идите и работайте! — приказал Ласситер.
Рос и Миллер вышли из кабинета, закрыли дверь и молча прошли по коридору несколько метров.
Возле лестничной площадки Миллер остановился и потянулся за пейджером, который начал пикать.
Он нажал кнопку, прочел сообщение, посмотрел на напарника и сказал:
— Вот черт, твою мать…
* * *
Она спросила меня о родителях. Я не хотел ей ничего рассказывать. Я не хотел снова объяснять все с самого начала. Мне казалось, что я провел предыдущие полтора года, объясняя свою жизнь каждому встречному.
Кэтрин была не такая. Я не хотел, чтобы она стала частью моего прошлого. Я хотел, чтобы она была настоящим и будущим. Я соврал ей о родителях, но не чувствовал за собой никакой вины.
Значит, было это в четверг, 5 марта 1981 года. Это случилось за двадцать пять дней до того, как диск-жокей и бывший студент Йельского университета по имени Джон Хинкли-младший, двадцатипятилетний сын директора одной денверской нефтяной компании, терпеливо ждал Рейгана снаружи некоего вашингтонского отеля, где президент должен был произносить речь перед представителями профсоюзов. Рейган получил всего одну пулю двадцать второго калибра в грудь. Она застряла в легком, менее чем в восьми сантиметрах от сердца. Один из докторов позже заявил, что, если бы Хинкли использовал сорок пятый калибр, Рейган бы погиб. Жену Рейгана отвезли в больницу, и в этот момент Рейган произнес одну из своих крылатых фраз. Он процитировал строчку из фильма тридцатых годов: «Дорогая, я забыл нагнуться». Когда в больнице ему начали делать анестезию, он обратился к хирургам с такими словами: «Надеюсь, ребята, что вы республиканцы».
Попытка убийства не повредила Рейгану. Она познакомила американскую общественность с Джорджем Бушем, вице-президентом Рейгана и бывшим директором ЦРУ. Тогда мы мало что знали, но ему суждено было сыграть значительную роль в создании новой Америки, Америки восьмидесятых-девяностых годов, которую унаследует его сын, Джордж Буш-младший.
— Тот факт, что Рональда Рейгана ранили в грудь из двадцать второго калибра, — позже сказал мне Дон Карвало, — говорит нам кое-что о природе политики и политического контроля в этой стране. Хинкли дали револьвер маленького калибра. Ему могли бы дать сорок пятый калибр, тридцать восьмой, что-то, что могло бы нанести какой-то вред, но нет же, он взял на вечеринку какую-то пукалку.
Я открыл было рот, чтобы ответить, но Дон поднял руку.
— Я расскажу тебе кое-что о секретной службе. Ты же видел этих парней, верно?
— Конечно, по телевизору. Я не знаком ни с кем из них, если ты это имеешь в виду.
— Тебе стоит пообщаться хотя бы с одним. Они роботы. Просто автоматы. — Он улыбнулся. — В просторечии их называют тараканами.
— Тараканами?
— Да, тараканами.
— Почему?
— Ты знаешь, сколько живет таракан, если ему оторвать голову? — спросил Дон.
— Минуту, может, две?
— Девять дней.
— Что?
— Девять чертовых дней. Оторви таракану голову, и он проживет девять дней. И знаешь, отчего он помрет?
— Понятия не имею.
— От голода. Он умирает от чертова голода, потому что у него нет рта. Ты можешь себе такое представить?
— Уму непостижимо.
— Вот так зовут ребят из секретной службы. Они поймают пулю за президента. Они выстрелят себе в голову, если это поможет спасти президента. Это особый тип личности, который способен так жить. Никаких отношений. Никакой дружбы, за рамками собственного подразделения, да и тогда их дружба больше похожа на рабочие отношения. Это другой мир, Джон, совершенно другой мир. Но, что бы ты ни думал о таких людях, есть в них кое-что, что важно.
Я удивленно приподнял брови.
— Вера во что-то, — сказал Дон Карвало. — Вера во что-то с такой приверженностью и отдачей, что это становится образом жизни. Вот это я ценю. Я бы так, конечно, не смог, не до такой степени, но я ценю это и уважаю.
— Не думаю, что я мог бы верить во что-то с такой силой, — сказал я. И в тот же миг понял, каким наивным выгляжу со стороны.
— Конечно, мог бы, — ответил Дон. — Если не во что-то, то в себя ты веришь наверняка. Все верят в себя.
— Может быть.
— Конечно. И если ты хоть сколько-нибудь в себя веришь, значит, у тебя должны быть какие-то базовые представления о необходимости поддерживать ту социальную структуру, которая позволяет тебе вести твой образ жизни.