Живописец смерти (СИ)
— Ты видела его? — спросила Нола.
— Да, — ответила Кейт. — Он красивый.
— И длинный, ты заметила? Наверное, будет высокий.
— Наверное.
Нола улыбнулась. Она выглядела измученной, но удивительно хорошо при том, что пережила накануне.
— Как ты? — спросила Кейт.
— Нормально. Но вчера, конечно, натерпелась страху.
Кейт кивнула и погладила руку Нолы. Перед глазами вспыхнуло лезвие ножа, качающегося над животом бедной девушки. «Нет, в случае чего я бы точно пристрелила его».
Дверь отворилась. Вошла сестра и подала Ноле новорожденного.
— Желтуха почти прошла, так что завтра можете взять его домой. — Она поправила головку младенца у груди Нолы. Он захватил губами сосок и начал причмокивать.
— Что-то я боюсь пока оставаться с ним одна, — сказала Нола. — Вдруг сделаю что-нибудь неправильно.
— Скоро привыкнете, — заверила ее сестра. — Позвоните мне, если возникнут проблемы.
Нола погладила темно-каштановую головку сына.
— Смотри, сколько у него волос.
— Он прекрасен, — улыбнулась Кейт. — А ты уже решила, как его назвать?
— Разве я не говорила тебе?
— Нет.
— Я назвала его Ричард.
— Ричард, — повторила Кейт, положив руку на спинку младенца. По щекам ее потекли слезы. — Хорошее имя.
— Тебе нравится?
— Конечно. — Кейт вытерла слезы. — Ричард наверняка был бы в восторге.
Нола нахмурилась:
— Я все размышляю, как же быть с университетом. Очень хотелось бы продолжить учебу.
— И продолжишь. — Кейт погладила затылок младенца. — А с ребенком я помогу.
— Но ты тоже занята.
— Не волнуйся, что-нибудь придумаем. — Она представила ребенка в детской с нарисованными на потолке облаками. В новой колыбели. — Ты будешь учиться, а о маленьком Ричарде позабочусь я.
Нола улыбнулась.
Через несколько минут младенец отпустил грудь и закрыл глазки. А следом за ним закрыла глаза и его мама. Кейт смотрела на двух теперь самых дорогих для нее существ, пока младенец не начал шевелиться. Тогда она взяла его на руки и прижала к себе.
Джонатан Сантлоуфер
КРАСНАЯ ЛЕНТА
(роман)
Заказное убийство никогда не меняло историю мира. Бенджамин Дизраэли
Разносчик пиццы обнаруживает тело Кэтрин Шеридан с белой лентой на шее. Это уже не первый женский труп с таким украшением.
Детективу Роберту Миллеру предстоит выяснить, что за таинственный парфюмер задушил четверых живших под чужими именами жертв и наполнил их комнаты ароматом лаванды.
Неожиданно убийца начинает сам подбрасывать улики. Почему он хочет быть найденным?
Пролог
Она стоит в кухне, и на какое-то мгновение у нее перехватывает дыхание.
На часах — начало шестого пополудни. На улице уже стемнело, и хотя она помнит, как тысячи раз прежде стояла на этом месте — спереди раковина, справа стол, а слева дверь в коридор, — что-то изменилось.
Что-то кардинальным образом изменилось.
Воздух тот же, но им стало труднее дышать. Освещение то же, но почему-то слепит глаза и раздражает. Кожа на голове словно натянулась и начинает чесаться, тело потеть. Она ощущает давление одежды на тело, вес рук и то, как кольца сжимают пальцы, а часы — запястье. Она чувствует свое белье, обувь, ожерелье, блузку.
«Вот и все, — думает она. — Меня зовут Кэтрин. Мне сорок девять лет. Вот и все. Черт…»
Она двигается направо. Протягивает руку и касается пальцами прохладного края раковины. Она хватается за нее и медленно поворачивается к двери.
Она гадает, вошел ли он уже в дом.
Она гадает, стоит ли не двигаться с места и ждать или пойти.
Она гадает, чего он от нее ожидает.
Проходит довольно много времени, прежде чем она принимает решение. А приняв, делает первый шаг.
Она пересекает кухню, уверенной и твердой походкой заходит в гостиную, берет с полки DVD-диск и, зажав в руке пульт дистанционного управления, вставляет диск в проигрыватель. Потом нажимает кнопки и ждет, когда появится звук…
Появляется картинка, и она колеблется.
Музыка.
Она делает громче.
Музыка Дмитрия Темкина.
«Эта прекрасная жизнь».
Она вспоминает первый раз, когда смотрела этот фильм. И каждый раз, когда снова смотрела его. Целые отрывки она помнит наизусть, слово в слово. Как будто специально зубрила для сдачи экзамена. Она вспоминает людей, с которыми была, и что они говорили. Вспоминает тех, которые плакали, и тех, которые не проронили ни слезинки. Она вспоминает это сейчас. Хотя думала, что в такой момент будет вспоминать важные вещи.
Черт, возможно, как раз эти вещи и важны.
У нее в груди большое сердце. Сердце размером с кулак? По всей видимости, нет. Не в ее случае. Сердце размером в два кулака и футбольный мяч. Размером…
«Во что? — думает она. — Размером во что конкретно?»
Она смотрит на экран телевизора. Слышит звон колокола, за которым следует легкомысленная мелодия, исполненная на струнных инструментах. Знак, на котором написано «Вы в Бедфорд-Фоллз». Улица аккуратная и чистая, как на открытке. Падает снег…
Кэтрин Шеридан начинает чувствовать. Но не страх, потому что она уже давно пересекла ту грань, когда человек способен бояться. Это нечто, чего нельзя легко определить, — что-то похожее на чувство потери, на ностальгию; что-то вроде гнева и возмущения или обиды, что все должно закончиться вот так.
— Я обязан всем Джорджу Бэйли, — доносится голос из динамиков. — Помоги ему, Господи. Иосиф, Иисус и Мария… помогите моему другу мистеру Бэйли…
Потом женский голос:
— Помоги моему сыну Джорджу сегодня.
Камера отъезжает, взмывает в небо — прочь от дома и дальше в космос.
Все и одновременно ничего. Кэтрин Шеридан видит, как вся ее жизнь разваливается, словно карточный домик. А потом вырисовывается заново, пока каждая ее часть не становится легко различимой.
Она закрывает глаза, снова открывает их и видит, как дети скатываются на санках с горки, — сцену, где Джордж спасает Гарри из ледяной воды. Так Джордж подхватил вирус и потерял слух…
До Кэтрин доносится какой-то звук. Она хочет повернуться, но не смеет. В животе холодеет. Ей очень хочется повернуться. Повернуться и взглянуть ему в лицо. Но она понимает, что если поступит так, то это сломает ее: она будет кричать, плакать и умолять, чтобы это произошло как-нибудь иначе. Слишком поздно, слишком поздно идти на попятную… слишком поздно после всего, что произошло, всего, что они сделали, всего, что они узнали, и что это значило…
«И что мы только вообразили, черт побери? Кем мы себя возомнили? Кто, черт побери, дал нам право делать это? — думает Кэтрин. — Мы дали себе это право. Мы дали себе право, которое дано лишь Богу. Но где же был Он? Где был Господь, черт побери, когда эти люди умирали? И теперь я должна умереть. Умереть вот так. Прямо здесь, у себя дома».
Как пришло, так и ушло.
Так сказал бы Роби: «Как пришло, так и ушло, Кэтрин». А она бы улыбнулась и ответила: «Ты всегда был чертовым буддистом. Ты занимаешься такой работой, столько повидал… И после этого ты считаешь, что можешь рассказывать мне о каких-то глупостях вроде своекорыстия и отсутствия ответственности за поступки? Да пошел ты, Джон Роби… Ты послушай только, что ты говоришь!» А он бы сказал: «Нет… Нет, я никогда не слушаю себя, Кэтрин. Я не смею». И она знала бы наверняка, что он имеет в виду.
Проходит немного времени, и ты больше не смеешь вспоминать о том, что сделала. Ты просто закрываешь глаза, скрежещешь зубами, сжимаешь кулаки и надеешься, что все закончится хорошо.
Так ты поступаешь.
До такого вот момента.
