Никогда не было, но вот опять. Попал 3 (СИ)
— А ну стоять, ушлепки!
Те развернулась и удивленно смотрели как я не спеша подхожу к ним опираясь на трость. Их я совершенно не боялся, даже наоборот был рад, что эти утырки напросились на взбучку. Видимо тоже становлюсь адреналиновым наркоманом. И хотя я их не боялся, но вполне отчетливо понимал, если дать этой троице хоть малейший шанс, то огребу трюнделей полную шапку и пару горстей останется.
— Чего тебе, обсосок? — презрительно бросил старший и сплюнул в снег.
Меня они явно не опасались. Уж слишком молодо и несерьёзно я выгляжу.
— Спросить кое — что хочу, — ответил я и, резко ускорившись, ткнул набалдашником трости в подбородок главарю. И пока тот валился на спину, перехватил тросточку и со всей дури врезал второму по ноге. Попал как надо и если бы не сапог и штаны с кальсонами смягчившие удар, то перелом утырку был бы обеспечен. Схватившись за ногу тот с воплем сел в снег. Третий самый молодой оказался сообразительным и быстрым. Пока я разбирался с его приятелями, он рванул прочь скользя подошвами сапог по снегу. Далеко убежать ему не удалось. Я швырнул трость как городошную биту и она сработала не хуже южноамериканского боласа, запутавшись у бегуна в ногах. Не спеша подошел к упавшему в снег парнишке, поднял тросточку и схватив того за воротник, подтащил его поближе к дружкам. Опустив его на снег рядом с лежащим навзничь другом, подопнул легонько ногой в бок и сказал:
— Лежи смирно. Встанешь, башку разобью.
Оглядев получившийся натюрморт под названием «Битая птица на снегу», обратился к получившему тростью по ноге утырку:
— Кто такие?
Тот зло оскалился и, сплюнув на снег, произнес:
— Да пошел ты…!
— Неправильный ответ, — подражая киношным героям, сказал я и легонько стукнул тростью по его больной ноге. Попал удачно, поскольку тот взвыл как сирена и схватился обеим руками за больное место.
— Повторяю вопрос: кто такие? — спокойно переспросил я и показал упрямцу тросточку.
Тому видимо этого хватило и он стал говорить. Все оказалось предельно банально. Троицу подговорил, пообещав заплатить, некий дядька Фома. Он сказал, что надо попугать «жидовку», которая переманила у мадам Щукиной двух девиц и собирается открыть свой бордель.
— Кто такой этот Фома и чей он дядька?
— Вон его дядька. Стёпки, — указал он на начавшего приходить в себя парня.
Надо сказать, что с возрастом этих ушлёпков я не ошибся, самому старшему Степану не было и восемнадцати и, если я правильно понял спешащего вывалить всю подноготную парнишку, он ещё только начал «шестерить» у некого «Гребня».
— Гребень это кто? Где его можно найти? — полюбопытствовал я.
Оказалось, что Гребень это помощник Сыча и, после смерти последнего, он из города свалил. И вообще после неких событий и зверств полиции в криминальном мирке Барнаула поселилась разруха и уныние. На свободе остались лишь никому не интересные «шестёрки» вроде того же Стёпки, пытающегося на данный момент принять сидячее положение и ощупывающего собственную челюсть.
— Ясно! — пробормотал я и, глядя на копошащегося Степана, произнес:
— И что теперь мне с вами делать? Яйца по отшибать, чтобы таких же идиотов не наплодили? А…! Одно вам скажу: хорошо, что вы мне попались, легко можно сказать отделались. Вот если бы Серафима Исааковна Сивому на вас пожаловалась…! Мне даже представить страшно, что бы он с вами сделал. Ладно! Двигайте-ка отсюда и если я вас здесь ещё раз увижу, то сам Сивому вас сдам и будете вы плакать и под себя какать. Ясно?
Посмотрел на поднимающихся парней добавил:
— Дядьке Фоме скажите, чтобы нашел меня завтра. Перетрём с ним. Если завтра меня не найдёт, то послезавтра найдут его и разговор уже будет другой.
Блин! За разговорами с этими ушлёпками подмерз немного. Хорошо, что не холодно сегодня, а то бы простыл. Передернув плечами, поспешил в тепло.
Глава 14
Заскочив в кабинет Гуревича, застал его с графинчиком в одной руке и рюмкой в другой. Увидев, меня он вздрогнул и чуть не уронил тару. Чего это он? А впрочем, и мне не помешает дерябнуть граммов пятьдесят коньячку или водочки. Замерз все-таки.
— Михаил Исаакович, и мне плесните чуток! — попросил я и, обратившись к мадам, сказал: — Прошу прощения Серафима Исааковна, замерз пока с этими ушлепками разговаривал.
Женщина, молча и странно посмотрела на меня, потом подошла к шкафчику, извлекла пару рюмок, поставила на стол и, отобрав у братца графинчик, наполнила их до краев. Сунула графинчик обратно в руки Михелю со словами:
— Себе сам нальёшь.
Когда она подавала мне рюмку, рука её чуть заметно вздрагивала, ноздри её несколько великоватого но вполне себе симпатичного носика трепетали. «Чего это она так возбудилась?» — подумал я. Но, бросив взгляд на окно, понял. Наблюдала! Наблюдала мадам за моими «разговорами» со шпаной и видимо впечатлилась. А Михель-то как впечатлился! Вон как руки трясутся, чуть дорогой коньячок не пролил. Поверил, однако, в мою крутость.
Блин! Не подумал. Надо было этих утырков куда-нибудь в тихое место отвести и там разбираться. Хотя боюсь, что в тихом месте скорее они бы со мной разобрались. Парни не хилые и самоуверенные. Это-то их и подвело. Не ожидали от меня такой прыти. А впрочем, может и хорошо, что Сара с братцем видели эти разборки. Надеюсь до них дошло теперь, что я достойный преемник незабвенного Остапа Сулемановича и относиться ко мне пренебрежительно не стоит. Ладно! Всё это лирика.
— Серафима Исааковна думаю эти вам уже не будут докучать. Их какой-то дядька Фома на вас натравил. Кстати вы случайно не знаете, что это за фрукт? — опрокинув рюмочку коньячку спросил я.
Мадам пожала плечами и отрицательно мотнула головой.
— Это наверное Фома Хорьков по кличке «Хорь», — просветил меня Михель. — Он у Щукиной не то помощник, не то любовник. Хотя поговаривают, что Сыч поставил его за салоном мадам Щукиной присматривать.
— Салон! — презрительно произнесла Сара-Серафима. — Бордель это, а ни салон. Эта старая проститутка Щукина взбеленилась, что две самые молодые девицы из её «салона» к нам перешли. Вот и науськала своего Фому на меня.
— Что за девицы?
— Сонька с Фроськой. Танцуют теперь и в бордель возвращаться не хотят.
— И что? Хорошо танцуют?
— Неплохо. Особенно Фроська. Она в музыкальном номере особенно хороша. Да и канкан у неё получается.
— Понятно. Михаил Исаакович, вы сказали, что Фома Сычем на бордель был смотрящим поставлен, но Сыча-то убили, а его помощники вроде как сбежали. Так?
— Так и есть. Если бы Сыч был жив, кто бы Соньку с Фроськой отпустил. А Фома, без Сыча за спиной, мало что значит. Вот попытался себе банду набрать, так вы, Алексей, её разгромили.
— Ну, на бандитов эти ребята пока не тянут. Так, шпана мелкая. Но все же вы, Серафима Исааковна, пока поберегитесь. Завтра или послезавтра вопрос с Фомой и мадам Щукиной я, так или иначе, решу, а пока одна никуда не ходите. Вон пусть хотя бы вас Илья сопровождает.
— Илья? — засмеялась Сара-Серафима. — Его самого сопровождать надо.
— Это вы напрасно, Серафима Исааковна. Он ведь моего друга Тора дубиной огрел. А этого облома даже я побаиваюсь. Вооружите парня револьверчиком и пусть он вас охраняет.
— А кто в лавке торговать будет? — неподдельно возмутился Михель.
Услышав этот пассаж я не смог сдержать смех, мадам улыбнулась, а Михель насупился:
— Что здесь смешного?
— Простите Михаил Исаакович. Я просто один еврейский анекдот вспомнил.
— Расскажите! — разобрало Сару-Серафиму любопытство.
Я с сомнением посмотрел на неё, на Михеля, соображая, стоит ли рассказывать этот старый и не смешной анекдот, но они всем своим видом выражали готовность его выслушать.
— Ладно! Только он не смешной. Умирает, значит, старый еврей. Лежит он на смертном одре, глаза закрыл, а вокруг родня толпится. Прощаются. Вдруг он глаза открывает и слабым голосом спрашивает: «Абрам здесь?» Ему отвечают: «Здесь!». «А Ицык?». «И Ицык здесь.» — отвечают ему. Он слегка забеспокоился и снова спрашивает: «А Хаим? Где Хаим?». Ему отвечают, что и Хаим здесь. Тогда старик приподнялся и обводит всех взглядом. «Моня? Моня-то где?». Родня видит, что старик совсем разволновался, начали его успокаивать. Не волнуйся, мол, помирай спокойно все, мол, здесь. «Как все! — подскочил на своем одре старик. — А кто же, мать вашу, в лавке-то остался?». Схватил батог и давай гонять всех по комнате.