Черная моль (Черный мотылек) др.перевод
Ричарду исполнилось двадцать девять, но выглядел он раза в два старше. Он был довольно худощав, на не лишенном приятности лице залегли глубокие морщины. Серые глаза глядели встревоженно, даже как-то загнанно, а рот, хоть и красиво очерченный, выдавал слабоволие. Одевался он строго и не броско, без всякой претензии на элегантность, что отличала его костюмы шесть лет назад. Он носил черное одеяние в знак траура по отцу и оживляло его лишь кружевное жабо, отчего лицо выглядело еще старше. В нем не усматривалось и тени мальчишества, свойственного брату; даже улыбка казалась вымученной и усталой, а в смехе редко звучало искреннее веселье.
Он достал хронометр, сверился с часами на камине. Потом подошел к двери, нервно отворил ее и прислушался.
До него не доносилось ни звука. И он снова заходил по комнате в ожидании, когда зазвонит колокольчик. Но он не зазвонил, вместо этого в коридоре послышались чьи-то шаги и в дверь постучали.
Ричард двумя шагами пересек комнату и распахнул дверь. На пороге стоял Вобертон.
Ричард схватил его за руку.
— Вобертон! Наконец-то! Я жду уже больше часа.
Мистер Вобертон высвободил руку и поклонился.
— Сожалею, но я никак не мог появиться раньше, сэр, — чопорно ответил он.
— Не сомневаюсь, вы сделали все, чтоб поспеть вовремя. Входите, сэр.
Он ввел адвоката в библиотеку и затворил дверь.
— Присаживайтесь, Вобертон, присаживайтесь. Вы… нашли моего брата?
Вобертон отвесил еще один поклон.
— Да, я имел счастье видеть его светлость, сэр.
— Здоров ли он? В добром ли расположении духа? Наверняка изменился, да? Состарился или…
— Нет, его светлость не сильно изменился, сэр.
Ричард едва не притопнул ногой в нетерпении.
— Ну же, Вобертон, не томите! Расскажите все по порядку. Что он сказал? Возьмет ли годовой доход? Станет ли…
— Его светлость, сэр, сперва брать ничего не хотел. Но по зрелом размышлении он… э-э… согласился принять свою долю, долю старшего сына. А годовым доходом от именья просил распоряжаться вас по собственному усмотрению.
— Ага! Но вы сказали ему, что я не тронул ничего из того, что ему принадлежит?
— Я пытался убедить его светлость, сэр. Однако безрезультатно. Он желает, чтоб вы распоряжались Уинчемом по своему усмотрению.
— Я не притронусь к его деньгам!
Вобертон еле заметно пожал плечами.
— Воля ваша, сэр…
Что-то в его учтивой интонации заставило Ричарда, стоявшего возле стола, поднять глаза на адвоката. В глазах засветилось подозрение. Но тут Вобертон продолжил:
— Думаю, что могу успокоить вас, мистер Карстерс: положение его светлости не столь уж плохо. Средств достаточно.
— Но… но он же живет… грабежами!
Вобертон сложил колечком тонкие губы.
— Разве нет? — настаивал Карстерс.
— Он хочет, чтоб мы поверили в это, сэр.
— Но разве это не правда? Ведь он остановил меня на дороге!
— И ограбил, сэр?
— Ограбил? Ну, подумайте, Вобертон, как он мог ограбить родного брата?
— Прошу прощенья, мистер Карстерс, вы правы. Его светлость никак не мог ограбить родного брата. Впрочем, хотел бы я видеть человека, способного на такое…
Какое-то время они молчали. Огонек подозрения, было померкший в глазах Карстерса, вспыхнул с новой силой. Щеки его побледнели и он дважды облизал губы… пальцы рук, лежавшие на спинке кресла, непроизвольно сжимались и разжимались. Глаза вопрошающе и лихорадочно всматривались в лицо адвоката.
— Джон сказал вам… сказал… — начал он и замолк.
— Его светлость ничего не говорил мне, сэр. Он был невероятно сдержан в выражениях. К тому же граф не мог поведать ничего такого, чего бы я не знал.
— Что вы имеете в виду, Вобертон? Что это вы все крутите? Что пытаетесь скрыть от меня? Говорите!
Вобертон, сцепив руки, поднялся.
— Просто я очень хорошо знаю вас, мастер Ричард.
— Ага! — Карстерс пригнул голову, словно принимая удар.
Снова наступила пауза. Огромным усилием воли Вобертон взял себя в руки и снова нацепил на лицо маску полного безразличия. Ричард, мучительно выкрикнувший это последнее слово, тоже, похоже, успокоился. Сел и на лице его отразилось явственное облегчение.
— Вы узнали правду… от Джона? Он собирается… разоблачить меня?
— Нет, сэр. Узнал, но не от него. И он никогда и ничего о вас не скажет.
Ричард поднял глаза. Теперь в них светилась неприкрытая боль.
— Вот как? — удивился он. — Тогда вы?..
— Я тоже не скажу, сэр. Дал слово его светлости. Все эти годы я молчал ради вашего отца, теперь буду молчать ради него, — он задыхался от волнения.
— Так вы… э-э… неравнодушны к Джону? — все тот же усталый, апатичный голос.
— Неравнодушен? Господи, мастер Дик! Да я люблю его!
— Я тоже… — еле слышно откликнулся Ричард.
Ему не ответили и он снова поднял глаза.
— Вы мне не верите?
— Когда-то верил, сэр. Теперь же… — он пожал плечами.
— И тем не менее, это правда, Вобертон. Я бы отдал все на свете, чтобы той ночи не случилось.
— Не слишком верится, сэр. Ведь только от вас зависит вернуть брату доброе имя. А вы молчите…
— Вобертон, я… О, неужели вы действительно думаете, что мне безразличен тот факт, что брат мой — пария?
При виде искренней муки в серых глазах милорда Вобертон немного смягчился.
— Мастер Ричард, я бы хотел думать о вас только хорошее. Мастер Джек не сказал мне ничего. Не могли бы вы… э-э… объяснить, как же так вышло, что вы позволили ему взять на себя вашу вину?
Ричард пожал плечами.
— Этому нет объяснения! И прощения мне тоже нет! Я заставил его!.. Джека, своего брата! Потому, что сходил с ума от любви к Лавинии… О, Боже мой, одна мысль об этом способна свести с ума! Я думал, что смогу забыть… И тут… тут я его встретил! И как только увидел, тут все оно и вернулось. Нет с того дня мне покоя, но и сознаться во всем я тоже не в силах. И никогда не скажу ничего. Никогда!
— Скажите мне, сэр, — умоляющим тоном произнес Вобертон, растроганный вопреки всем своим ожиданиям.
Ричард обхватил руками голову.
— Все это было каким-то сплошным кошмаром!.. Наверное, я просто сошел с ума… Сам не понимал, что творю. Я…
— Погодите, сэр, успокойтесь. Помните, мне ведь о том ничего не известно. Что заставило вас пометить карты?
— Долг Гандри. О том, чтобы попросить у отца, не могло быть и речи. Надо было срочно раздобыть денег. Я не мог допустить скандала… Я ведь уже говорил, что сходил с ума по Лавинии. Просто думать ни о чем другом не мог! И к Джону стал относиться хуже, потому что думал, что он в нее тоже влюблен. Мысль о том, что скандал отберет ее у меня, была просто невыносима. И тут нас приглашают к Дэру. Я проигрывал и знал, что не смогу рассчитаться. Господи! Джек играл с Милвордом до меня и выиграл. Помню, как все подшучивали над ним, говорили, что счастье вдруг от него отвернулось — ведь Милворд всегда проигрывал в карты. Потом мы с Милвордом стали играть той же колодой… Кажется, там был еще один стол… Дэр играл с Фитцджеральдом, кто-то играл с Джеком в фаро. Я еще слышал, как Джек сказал, что удача снова от него отвернулась, а потом все они засмеялись. А я все проигрывал…
Тут вдруг булавка выпала из галстука мне на колени… Никто вроде бы этого не заметил. Я подобрал ее и в голове промелькнула мысль, что ею можно пометить карты. Какой презренный поступок! Я отчетливо понимал это. Как раз в этот момент в руке у меня был туз треф. И я царапнул карту булавкой, в уголку. Все оказалось так просто… Постепенно я пометил все четыре туза и трех королей.
Никто не заметил, но я все равно ужасно нервничал и не осмелился метить дальше. Потом вколол булавку в галстук. И вскоре начал выигрывать, понемногу. Тут к нам подошел Трейси Бельмануар, посмотреть на игру. С этого момента все пошло наперекосяк. Это было начало беды…
Трейси стоял у меня за спиной и смотрел… Я чувствовал, как он навис надо мной, словно огромная черная моль… Не знаю, сколько он простоял так, мне показалось, что вечность. Я физически ощущал на себе его взгляд… Хотелось кричать, я видел, как дрожат у меня руки…