Искатель. 1994. Выпуск №5

— Да очень просто, — ответил я. — Они дождались, когда мы минуем ледяной барьер, поместили пленки в водонепроницаемый контейнер, прицепили к нему сигнальный буек и выбросили через желоб для отходов на камбузе в море. Сегодня утром Роулингс видел, как Киннэрд проник на камбуз. В руках он держал какой-то контейнер и буек ядовито-желтого цвета.
Кстати, я не совсем точно выразился, когда сказал, что не знаю, почему Джолли хотел задержать возвращение «Дельфина» в Шотландию. Все очень просто. Он получил радиосообщение, что советский корабль не успеет достичь ледяного барьера к тому времени, когда туда с севера подойдет «Дельфин». Русские попросили его сделать все, чтобы лодка оказалась в условленном месте как можно позже. У Джолли даже хватило наглости обсуждать со мной ходовые качества «Дельфина».
Джолли оторвал взгляд от руки Киннэрда и повернулся ко мне — лицо его было искажено от злобы и ненависти.
— Что ж, ваша взяла, Карпентер. Вы действительно одержали верх. Но лишь в одном. В главном вы проиграли. Точные снимки мест дислокации основных американских ракетных баз уже в руках русских.
— Что верно, то верно, русские получили пленки, — согласился я. — Но я отдал бы все на свете, чтобы взглянуть на лица ваших друзей после того, как они их проявят. А теперь, любезный коллега, прошу внимания. Вы пытались убрать меня и Бенсона главным образом затем, чтобы самому заняться лодыжкой Забрински, потому что пленки вы спрятали в гипсе, который наложили ему перед тем, как «Дельфин» прибыл на «Зебру». Ничего не скажешь, идеальный тайник. Однако на беду вам и вашим русским друзьям, я снял с Забрински гипс еще до того, как сказал, что только собираюсь это сделать. Я извлек ваши пленки, заменил их другими и снова наложил ему гипс. И при этом получил еще один набор доказательств против вас. Отпечатки пальцев на пленках — ваши и Киннэрда. Так что проиграли вы, а не я. Джолли, вы не профессионал, и русские в этом скоро убедятся.
С искаженным от ярости лицом, беззвучно шевеля разбитыми губами и как будто не замечая нацеленных на него двух пистолетов, Джолли бросился на меня. Но не успел он сделать и двух шагов, как пуля Роулингса его остановила. Джолли повалился на пол там, где стоял, словно ему на голову рухнул Бруклинский мост. Окинув его презрительным взглядом, Роулингс сказал:
— В жизни не получал большего удовольствия, чем от работы, которую поручил мне доктор Карпентер. Он попросил меня сделать несколько снимков и дал на время фотоаппарат доктора Бенсона. Эти негативы он потом и замуровал в гипс Забрински на место настоящих пленок.
— Так что же вы снимали? — с любопытством спросил Свенсон.
Роулингс довольно усмехнулся.
— Да подряд все картинки, что висят у доктора Бенсона в лазарете: «Мишку-Йога», «Дональда Дака», «Пучеглазика», «Белоснежку в компании семи гномов». Там этого добра навалом. Каждый снимок — конфетка. А цвет — просто загляденье. — Лицо Роулингса расплылось в блаженной улыбке, и он прибавил: — Я, как и вы, док, отдал бы все на свете, лишь бы взглянуть на их лица, когда они проявят пленки.
  
Кен У. Парди
 
ШУМ
 
Доктор Кабат смотрел на Барнеби Хэкета спокойным, изучающим взглядом психиатра.
— Вы рассказали мне очень много, потратив на это довольно мало времени, мистер Хэкет, — задумчиво произнес он, — могу вас заверить, не часто встречается человек, способный так ясно и четко изложить столь сложную проблему. Только одно вы упустили: когда вы впервые заметили это явление?
— Я уже упоминал об этом, но могу и повторить, — ответил Хэкет. — Я учился тогда во втором классе. Мисс Гренч пригнула Томми Барстоу к парте и била его указкой — и вдруг я услышал ее мысли. То был первый раз, когда это заметил я. Но моя мать рассказывала, что раньше всех обратила внимание моя старая нянька — мне тогда было полтора года. Она стояла около меня и думала: «Если этот ребенок швырнет на пол хоть еще одну ложку каши, я его высеку». Я закрыл лицо руками и расплакался. Мерси-Элен — моя нянька — была потрясена. Она с тех пор не решалась меня ударить, просто рука не поднималась.
 
— Понимаю, — сказал доктор Кабат. — Потом вы сами это заметили в семилетнем возрасте. А теперь вам тридцать два года, и ваша необычайная способность читать мысли усиливается. Или увеличивается чувствительность. Или же, по крайней мере, вы встречаетесь с данным явлением все чаще и чаще.
— Да, это так, — согласился Хэкет. — Раньше — приблизительно раз в неделю. Потом два и три раза в неделю, затем каждый день, два раза в день — как правило, необычные случаи, мелкие, но запоминающиеся. Я вам уже рассказывал о них: например, я уговариваю девушку лечь со мной в постель, она не соглашается, и вдруг слышу, как она себе говорит, как будет себя вести, оказавшись со мной в постели. Такие вот случаи… А потом это наваждение стало повторяться чаще и чаще, прошло шесть месяцев, и сейчас я уже не могу отделить один случай от другого, все слилось в одну картину, но самое ужасное — это то, что я называю шумом.
— Позвольте вас перебить, — сказал доктор Кабат. — Как это понимать — «шум»?
— Я имею в виду обрывки мыслей. Дошло уже до того, что я просто не могу ходить по улицам. Например, чтобы попасть сегодня к вам, я шел пешком по Пятой авеню от Пятьдесят девятой улицы до вашего дома, а это ведь даже не самый оживленный участок Пятой, но я едва выдержал. Мне хотелось кричать во всю глотку, в надежде, что тогда я не буду слышать весь этот шум: обрывки, полумысли, полуфразы. Ужасная мешанина. Да еще так громко, будто радио включили на полную мощность прямо под ухом… А я ведь уже говорил вам, что ничего никогда не забываю. Вот и получается, иду я по улице и откладываю у себя в голове всякую гадость. Я сейчас все это вам прокричу, чтобы вы знали, как это у меня бывает: «Машина не черная, я знаю, я… Взять его поганые два доллара. Игрушки теперь не те… Какая блондинка… Нет, он так и не женился… двадцать девять долларов, как раз столько… Рисковать, как эта картина, она… Комната триста восемь, комната триста восемь… Все равно он умрет раньше… Сукин сын пытался… Господь и отец наш, вмешайся… Я никогда не смогу, никогда… Не выигрывает… Если я не найду туалет… Он всегда терпеть не мог бифштексы, но она, о, она… Ну и что, я подлец, самый подлый, но никогда я не…»
Доктор Кабат поднял руку.
— Я представляю, что это такое. Да.
Барнеби Хэкет медленно покачал головой. Он сидел в мягком кожаном кресле и смотрел снизу вверх на Кабата. Глаза у него были светло-коричневые с рыжеватым оттенком, а волосы светлые. Лицо приятное — тонкое, с правильными чертами.
— Нет, доктор, вы не можете себе это представить, ведь я произношу кусок за куском, мысль за мыслью, а не все сразу, единым потоком. Понимаете, все эти обрывки громоздятся друг на друга, фразы торчат в разные стороны, как колья, пики, винтовки со штыками или что-то в этом роде. Вы должны понять, что фактор расстояния имеет, несомненно, решающее значение: за пределами пятнадцати-шестнадцати футов я не воспринимаю, но вот в круге этих пятнадцати или шестнадцати футов на меня обрушивается все сразу…
— Я понимаю, — сказал Кабат. — Это, должно быть, очень тяжело.
Оба помолчали.
— И все же наверняка бывало так, что эта способность оказывалась для вас полезной, — наконец предположил доктор Кабат. — Взять хотя бы тот пример, о котором мы упомянули — с девушкой. Вы знали, что добьетесь успеха, хотя она и говорила «нет».
— Это верно, — согласился Хэкет. — Пока такие вещи случались время от времени, я ничего не имел против. Мне даже нравилось. Но меня пугает, что это учащается.
— Я думаю, способность воспринимать чужие мысли очень пригодилась бы в бизнесе, — сказал доктор Кабат. — Кстати, чем вы занимаетесь?
— Торгую автомобилями. Я начал разъездным продавцом и, конечно, всегда знал, кто просто приценивается, а кто действительно хочет купить. Так что я зарабатывал кучу денег и через два года откупил все дело. Теперь у меня целая сеть агентств вдоль Восточного побережья: «фольксвагены», «рено», «ягуары» и прочее — только хорошие марки. Моя способность, как вы это называете, действительно явилась большим преимуществом в бизнесе, но сейчас у меня денег больше чем достаточно. Но я не хочу быть крупным магнатом — меня не интересуют все эти отели, пароходы, нефть и прочая ерунда. Я думаю, люди, которые хотят этим завладеть — больные, гнилые внутри, с какой-то червоточиной. — Он выпрямился в кресле. — Послушайте, доктор Кабат, — я был всем доволен, пока, месяца три назад, не начал слышать все больше и больше. В дальнейшем может случиться что-нибудь похуже.