Искатель. 1994. Выпуск №5

Я миновал метеостанцию и лабораторию и уже поравнялся с восточной стеной последнего пристанища полярников, как вдруг краем глаза уловил нечто необычное. Направив луч фонарика на стену, я обнаружил на ней ледяной нарост, образовавшийся в результате нескончаемого ледяного шторма. Большая часть покрывающей стену ледяной корки была однородного, грязно-белого цвета и на ощупь гладкой, словно отполированной, однако в некоторых местах под слоем льда проглядывали странные черные пятна, площадью чуть больше квадратного дюйма. Я было попробовал расчистить их руками, но не смог — они вмерзли в лед намертво. Тогда я пошел взглянуть на восточную стену метеостанции. На ней, как и на восточной стене лаборатории, никаких следов обледенения не было.
После недолгих поисков внутри метеостанции я нашел то, что мне было нужно, — молоток и отвертку. Вернувшись к восточной стене жилого домика, я отколол с помощью этих нехитрых инструментов кусок льда с черными пятнами, принёс его в домик и положил рядом с обогревателями. Минут через десять я извлек из образовавшейся лужицы обрывки обгоревшей бумаги. Еще одна загадка!
Окинув взором двух лежавших без сознания полярников и еще раз убедившись, что перенос на «Дельфин» их окончательно погубит, я снял телефонную трубку и попросил, чтобы меня сменили. Вскоре на смену мне пришли два матроса, и я отправился на «Дельфин».
VIII
В тот вечер на борту корабля царила необычная обстановка — тихая, унылая, чуть ли не траурная. Оно и понятно. Хотя операция по спасению уцелевших людей с «Зебры», можно сказать, прошла успешно, особых причин радоваться у моряков не было — погиб их товарищ, командир торпедного расчета лейтенант Миллз. Внизу, в столовой команды, не было слышно даже проигрывателя, молчал и музыкальный автомат. Корабль больше походил на огромный склеп.
Я нашел Хансена в его каюте. Он сидел на краю койки, даже не сняв меховых штанов. Лицо у него было непроницаемое и мрачное. Он молча наблюдал за тем, как я снимаю парку, отстегиваю кобуру, закрепленную у меня под мышкой, и прячу туда пистолет, который достал из кармана утепленных оленьим мехом штанов.
— Я бы не советовал вам раздеваться, док, — вдруг сказал он. — Если вы, конечно, пойдете с нами. — Он посмотрел на свои штаны, и рот его искривился в горькой усмешке. — Не самый подходящий наряд для похорон, правда?
— Вы хотите сказать…
— Капитан у себя в каюте. Готовится к панихиде. Джордж Миллз и второй радист — Грант, кажется… Тот, что умер сегодня. Хоронить будем сразу обоих. Прямо здесь, во льдах. Наши парни уже работают ломами и кувалдами — расчищают место под торосом.
— Я думал, Свенсон собирается доставить тело Миллза в Штаты. Или в Шотландию.
— Слишком далеко. К тому же надо учитывать психологическую сторону. Парней с «Зебры», конечно, уже ничем не испугаешь, а вот наших молодцов… Правда, у капитана есть разрешение из Вашингтона… — Хансен внезапно замолк и в нерешительности посмотрел на меня, потом отвел взгляд в сторону.
— На тех семерых, что остались на «Зебре»? — Я покачал головой. — Нет, тут никакой панихиды не будет. Как вы могли подумать? Я сам как-нибудь попрощаюсь с ними.
Хансен задержал свой взгляд на кобуре с манлихером, висевшей на стене, и снова уставился в пустоту. Потом тихо, но гневно проговорил:
— Будь проклят убийца и его черная душа! И эта сволочь у нас на борту, Карпентер. — Он с силой ударил кулаком по ладони другой руки. — Вы имеете хоть малейшее понятие, что за всем этим кроется, док? Кто совершил эти зверские убийства?
— Если бы имел, я бы здесь не стоял. Не знаете, как там Бенсон и его подопечные?
— Он уже все закончил. Я только что от него.
Кивнув, я вынул из кобуры пистолет и снова засунул в карман меховых штанов. Хансен тихо спросил:
— Даже здесь, на борту?
— Особенно здесь, на борту.
Я направился в лазарет.
Бенсон сидел за столом спиной к стене, увешанной разноцветными картинками, и что-то писал. Когда я вошел и закрыл за собой дверь, он вскинул голову.
 
— Что-нибудь обнаружили? — спросил я.
— Ничего интересного. Вещи в основном разбирал Хансен. Может, вам повезет больше — попробуйте сами поискать. — Он указал на аккуратно сложенные связки одежды, несколько небольших ручных чемоданчиков и полиэтиленовых пакетов с бирками. — Вот, глядите. А как там те двое, на «Зебре»?
— Пока живы. Думаю, с ними все будет в порядке, хотя сказать что-либо определенное еще рано. — Я опустился на корточки и тщательно проверил все карманы в уложенной в кипы одежде, но ничего не обнаружил — Хансен был не из тех, кто может что-либо пропустить. Я прощупал каждый квадратный дюйм подкладок, осмотрел все чемоданчики и полиэтиленовые пакеты, каждую мелочь, каждую личную вещь: бритвенные наборы, письма, фотографии, два или три фотоаппарата, которые, когда я их вскрыл, оказались совершенно пустыми.
— А где медицинская сумка доктора Джолли? — спросил я у Бенсона.
— Вы что, даже своим коллегам не доверяете?
— Вот именно.
— И мне? — Он улыбнулся одними губами. — А вы страшный человек! Я обшарил в этих кучах все до последнего дюйма. И ничего не нашел. Даже измерил толщину днищ в чемоданах.
— Тем лучше для меня. А как там ваши пациенты?
— Их всего девять, — сообщил Бенсон. — Сейчас они наконец почувствовали себя в полной безопасности, и это ощущение, с психологической точки зрения, оказалось куда более эффективным, чем любое лечение. — Он заглянул в разложенные на столе карточки. — Больше всех досталось капитану Фольсому. Мы радировали в Глазго, так что по прибытии на базу его тут же передадут специалисту по пластической хирургии. У близнецов Харрингтонов — они оба метеорологи — ожогов значительно меньше, но они здорово обморозились и находятся в состоянии крайнего физического истощения. Но при хорошем питании, в тепле и покое они через два дня встанут на ноги. У Хассарда — это еще один метеоролог, — Джереми, лаборанта, ожоги и обморожения средней степени. Странно, почему люди так по-разному реагируют на голод и холод? У четверых остальных — Киннэрда, старшего радиста, доктора Джолли, Нэсби, повара, и Хьюсона, водителя тягача и ответственного за генератор, — состояние примерно одинаковое: они сильно обморозились, особенно Киннэрд, и получили ожоги второй степени. На постельный режим согласились только Фольсом и Харрингтоны. Они и правда крепкие парни и к тому же молодые — ясное дело, на «Зебру» слабаков не пошлют.
Если прежде я мог позволить себе усомниться в том, что арктические льды далеко не самое подходящее место для кладбища, в тот день после десятиминутного пребывания на ледяном ветру я убедился в этом окончательно и бесповоротно. После тепла, окружавшего нас на борту «Дельфина», холод снаружи казался всепоглощающим, и через пять минут все мы тряслись точно в лихорадке.
Наклонив головы, мы спешили вернуться на «Дельфин», в наше единственное убежище. От поверхности льда к верхней части боевой рубки вел двадцатифутовой высоты подъем, образовавшийся из почти отвесных льдин, вздыбившихся после того, как лодку, когда мы пытались пробиться через лед, швыряло то вверх, то в сторону. Хотя с рубки свисали подъемные концы, взбираться по ним было не так-то просто. Веревки на морозе обледенели, превратившись в гладкие струны, и то и дело выскальзывали из рук, а снег и острые льдины слепили глаза.
Взобравшись футов на шесть, я протянул руку Джереми, лаборанту с «Зебры», который из-за того, что у него были обожжены ладони, не мог подняться без посторонней помощи, как вдруг у меня над головой раздался чей-то сдавленный крик. Я тотчас поднял глаза и сквозь застилавшую взор снежную пелену увидел, как кто-то, добравшись до самого верха рубки, закачался, теряя равновесие, и рухнул вниз. Я резко рванул на себя Джереми, чтобы падающее тело случайно не зацепило его. Послышался глухой удар об лед и громкий хруст. Представив себе, как все произошло, я невольно поморщился.
Мне почудился еще какой-то звук. Передав Джереми заботам кого-то из наших, я в один миг соскользнул вниз по обледеневшей веревке, стараясь не смотреть туда, куда только что упало тело. Было такое впечатление, будто оно, рухнув с двадцатифутовой высоты, ударилось не об лед, а о бетонный настил.