Искатель. 1994. Выпуск №5
— Мы сможем нагреть здесь воздух почти до нуля, — сообщил я доктору Джолли. — Топлива у нас предостаточно. Мы принесли с собой пищу, спиртное и большую аптечку. Займитесь всем этим с Киннэрдом прямо сейчас — через две минуты я приду вам на помощь. Лейтенант, тот ровный лед, что попался нам в самом конце, это была полынья? Замерзшее разводье?
— Ничем другим это и быть не могло, — Хансен внимательно смотрел на меня с каким-то странным выражением на лице. — Этим парням не одолеть и сотни ярдов, не говоря уже о четырех или пяти милях. А капитан сказал — они вот-вот пойдут на погружение. А что, может, подгоним «Дельфин» прямо к черному входу?
— Они смогут найти полынью без эхоледомера?
— Нет ничего проще. Я беру рацию, отмеряю две сотни ярдов на север, посылаю сигнал пеленга, затем отсчитываю две сотни ярдов на юг, опять даю пеленг — и они определяют нужное место с точностью до ярда. Взяв двести ярдов в сторону от любой из указанных точек, «Дельфин» окажется аккурат в середине полыньи.
— Но подо льдом. Хорошо бы узнать, какова его толщина. К западу отсюда есть открытое разводье. Доктор Джолли, когда оно образовалось?
— Месяц или недель пять тому назад.
— Какой там толщины лед? — спросил я Хансена.
— Футов пять, а то и все шесть. Пробить его корпусом, может, и не удастся, но капитан с удовольствием пустит в ход торпеду. — Он повернулся к Забрински. — Можешь заняться рацией?
Я вдруг почувствовал себя совершенно опустошенным, разбитым и смертельно уставшим. Итак, я получил ответ на интересовавший меня вопрос. Мэри, моя невестка, больше никогда не увидит своего мужа, а ее трое чудных детишек — своего отца. Мой брат погиб, и отныне его никто больше не увидит. Никто, кроме меня. Но я должен его увидеть.
Выйдя наружу, я закрыл за собой дверь и, пряча лицо от ветра, завернул за угол домика. Через десять секунд я уже стоял у двери последнего в этом ряду строения. Толкнув ее, я зашел внутрь.
Прежде здесь находилась лаборатория. Лабораторное оборудование было сдвинуто к одной стене, и на освободившемся полу лежали трупы. Я знал это потому, что так сказал Киннэрд: обуглившиеся и до неузнаваемости уродливо скрюченные тела казались совершенно чуждой формой жизни или, вернее, неживой материи. Здесь стоял удушающий запах жженой плоти и сгоревшего дизельного топлива. Я думал о том, кому из оставшихся в живых хватило отваги и твердости духа перенести сюда эти страшные, изуродованные останки бывших товарищей. У них, верно, и впрямь были крепкие нервы.
Похоже, смерть для всех них наступила очень быстро. Они не задохнулись, охваченные огнем, — они сами стали огнем. Очутившись в клокочущем море горящей нефти, эти люди превратились в пылающие факелы; и последние мгновения своей жизни провели в жуткой агонии. Трудно представить себе более страшную смерть.
Мое внимание, не знаю почему, привлекло тело, лежавшее ко мне ближе других. Я наклонился и навел фонарик на то, что когда-то было правой рукой, а теперь напоминало оголенную когтистую лапу. На среднем пальце виднелось золотое кольцо, не расплавившееся, но сильно деформированное огнем. Я узнал это кольцо — мы покупали его вместе с моей невесткой.
Я не чувствовал ни горя, ни боли, ни отвращения, решив, что все это, должно быть, придет позже, когда пройдет первое потрясение. Эта жуткая масса обугленной плоти никак не вязалась в моем сознании с образом брата, которого я очень хорошо помнил, и мой оцепеневший рассудок отказывался воспринять эту связь как объективную реальность.
Пока я стоял, опустив глаза, мой интерес, как врача, привлекло странное положение, в котором лежало тело. Нагнувшись, я долго рассматривал труп. Наконец, медленно выпрямился и тут же услышал, как отворилась дверь. Это был лейтенант Хансен. Стащив маску и подняв очки, он посмотрел сначала на меня, потом на тело, что лежало у моих ног. Я увидел, как его лицо сделалось белее мела.
— Выходит, вам не повезло, док? — сквозь свист и завывание бури я с трудом расслышал его сиплый голос. — Боже, я так вам сочувствую.
— Что вы имеете в виду?
— Это же ваш брат?
— Вам рассказал капитан Свенсон?
— Да. Перед самым отходом. Поэтому мы здесь. — Он скользнул взглядом по полу, и лицо его стало серым, словно старый пергамент. — Погодите-ка минутку, док.
Хансен развернулся и выбежал за дверь.
Вернувшись, он выглядел не намного лучше.
— Капитан Свенсон объяснил, почему он позволил вам идти.
— Кто еще знает?
— Только капитан и я.
— Пусть это между нами и останется, хорошо?
— Как скажете, док. — Мелькнувшее было на лице Хансена удивление и любопытство уступили место выражению ужаса. — Боже мой! Вы когда-нибудь видели что-либо подобное?
— Идемте к остальным, — сказал я. — Нет смысла тут дольше оставаться.
Хансен молча кивнул.
Между тем, кроме доктора Джолли и Киннэрда, на ноги встали еще трое: капитан Фольсом, длинный и сухощавый, точно жердь, с сильно обгоревшим лицом и руками, заместитель начальника базы, Хьюсон, темноглазый и молчаливый водитель тягача и по совместительству механик, отвечавший за дизельные генераторы, и неунывающий кок йоркширец Нэсби. Джолли, открыв мою аптечку, накладывал свежие повязки на руки тем, кто еще лежал. Представив их нам, он снова вернулся к своей работе. Похоже, он не нуждался в моей помощи, по крайней мере сейчас. Я услышал, как Хансен спросил Забрински:
— Говорил с «Дельфином»?
— Да нет, — Забрински перестал передавать позывные и подвинулся, удобнее развернув сломанную ногу. — Я еще не совсем понял в чем дело, лейтенант, но, по-моему, эта старая шарманка накрылась.
— Так, — медленно проговорил Хансен. — Значит, вызвать их ты не можешь?
— Я их слышу, а они меня нет. — Забрински виновато пожал плечами. — Похоже, когда я упал, то сломал не только лодыжку.
— Сможешь починить?
— Вряд ли, лейтенант.
— Черт возьми, ты же радист.
— Да, — рассудительно согласился Забрински, — но не волшебник. Замерзшими, одеревеневшими руками, без инструментов, с этим устаревшим аппаратом без схемы и с надписями на японском пришлось бы повозиться даже самому Маркони.
— Но починить-то его можно? — не унимался Хансен.
— Он на транзисторах, а не на лампах, так что разбиться там нечему. Значит, думаю, можно. Но на это потребуется не один час, лейтенант, и сначала придется изготовить необходимые инструменты.
— Хорошо, действуй. Делай все, что хочешь, только запусти эту штуковину.
Забрински молча протянул Хансену наушники. Послушав некоторое время, Хансен снял наушники и, возвращая их радисту, сказал:
— С починкой рации можно, пожалуй, и не спешить.
— Вы имеете в виду, — поправил его Забрински, — что спешка здесь ни к чему.
— Что значит ни к чему? — спросил я.
— Похоже, — мрачно пояснил Хансен, — в очереди на спасение мы стоим следующими. Они передают одно и то же: «Полынья быстро смерзается, немедленно возвращайтесь».
— Я с самого начала был против — это же чистое безумие! — подал голос Роулингс. Он сидел над котелком, в котором оттаивал ледяной комок консервированного супа, и уныло помешивал его вилкой. — Попытка, друзья мои, конечно, благородная, но однозначно обреченная на неудачу.
— Держи свои грязные пальцы подальше от супа и прикуси язык! — сердито велел ему Хансен. — А где ваша радиостанция? — спросил он Киннэрда. — Ну да. Мы запустим ваш генератор и тогда…
— Мне очень жаль, — грустно улыбнулся Киннэрд. — Ручной генератор сгорел, мы пользовались аккумулятором, а он сел.
— Аккумулятором, говорите? — с удивлением переспросил Забрински. — Тогда почему во время ваших передач происходили колебания мощности?
— Наши никелево-кадмиевые батарейки изрядно подсели, к тому же у нас их было всего пятнадцать штук, остальные сгорели, и мы их то и дело переставляли. Вот почему мощность постоянно менялась. Даже никелево-железистые элементы оказались не вечны — в конце концов и они сели. Сейчас их не хватит и на то, чтобы зажечь фонарик.