Путешествие будет опасным [Смерть гражданина. Устранители. Путешествие будет опасным]
Тина перевела взгляд с моего лица на дробовик, который хотя и не был наставлен на нее (я обычно навожу оружие на цель только когда намерен тут же выстрелить), но и нельзя сказать, чтобы смотрел так уж в сторону. Осторожным движением она скинула с плеч меховую накидку, сложила ее пополам и набросила на руку, с которой на золотого цвета цепочке свисала маленькая черная сумка.
— Почему ты не выключил эти дурацкие огни? — спросила она.
— Надеялся причинить тебе побольше неудобств, — ответил я.
Тина неуверенно улыбнулась.
— Разве так встречают старых друзей? Мы же друзья, Chere [4], не так ли?
В гостях у Дарреллов и сейчас она говорила по-английски без акцента. Впрочем, и француженкой Тина не была. Я так и не узнал, откуда она родом. В те времена мы не задавали подобных вопросов.
Я сказал:
— Сомневаюсь. За очень короткое время мы кем только не побывали друг для друга, но едва ли мы были друзьями.
Она еще раз улыбнулась, изящно пожала плечами, снова бросила взгляд на дробовик и промолчала — следующий ход был за мной. И я понимал, что не имею права ошибиться. Нельзя до бесконечности угрожать человеку оружием, если вы не намерены его застрелить. Вся ситуация, а вместе с ней и вы сами, начинает выглядеть нелепо.
Но именно этого я не мог себе позволить. Нельзя допустить, чтобы я оказался в положении старого коняги, давно отправленного за ненадобностью на пастбище и вдруг, как бы из одолжения, вновь призванного на прогулку в лес перед тем, как окончательно отправить на бойню. Я годился на кое-что побольше — так я сам считал, по крайней мере. Во время войны мне почти сразу стали доверять руководство операциями, в которых я участвовал, в том числе и той, на которой я встретил Тину, — в том смысле, что все решения принимал я.
Мак прислал ее или не Мак, но если я снова в деле, — а после находки в ванной выбора у меня не оставалось, — я намеревался и сейчас решать все сам. Хотя, глядя на Тину, я понимал, что это будет нелегко. Она далеко ушла с того дня, когда мы в первый раз встретились в баре, кафе, бистро — выберите название сами, в небольшом городке Кронхейме, находившемся, несмотря на немецкое название, на территории Франции.
Тогда она казалась обыкновенной оборванной коллаборационисткой, безмятежно сожительствующей с немецкими офицерами в то время, когда ее сограждане голодают. Я вспомнил тонкую девичью фигурку в тесном сатиновом платье, стройные ноги в черных шелковых чулках и до нелепости высокие каблуки ее туфель. Вспомнил большой рот, алые губы, бледную кожу и худые, твердо очерченные скулы. Но ярче всего мне вспомнились большие фиолетового оттенка глаза, их тусклый и неподвижный взгляд — как теперь у Барбары Гереры в ванной комнате. И особенно тот момент, когда они, мгновенно преобразившись, вспыхнули свирепым и диким огнем, заметив мой сигнал, который я послал ей через темную прокуренную комнату, полную немецких офицеров, их голосов и смеха — громкого, наглого смеха победителей.
Это было пятнадцать лет назад. Мы были тогда парой ловких и жестоких подростков, я только чуть постарше ее. А теперь на фоне грубо оштукатуренной стены моей студии передо мной стояла элегантная дама. В ней появились изящество и блеск. Она стала старше, привлекательней, конечно, неизмеримо опытней и опасней.
Не сводя глаз с дробовика, Тина спросила:
— Так что же, Эрик?
Я сделал жест, как бы признавая свое поражение, и прислонил оружие к стене. Первая сцена была проиграна. Интересно, как бы все обернулось, если бы я встретил ее безоружным.
Тина улыбнулась.
— Эрик, liebchen [5], я так рада встрече с тобой. — Теперь ласковое обращение прозвучало на немецком языке.
— Не могу сказать того же.
Она рассмеялась, шагнула вперед, притянула обеими руками мою голову и крепко поцеловала в губы. Сейчас от нее пахло куда приятнее, чем в Кронхейме или даже в Лондоне, где в то время мыло и горячая вода были дефицитом.
Что она намеревалась делать дальше, я так и не узнал, потому что в тот момент, когда она отступила назад, я поймал ее за запястье и завернул руку за спину в старомодный «замок», отнюдь не стараясь быть при этом помягче.
— Олл райт, — сказал я, — На колени! — Болтать на другом языке могла не только она. — Herunten mit der Mink! [6].
Она сделала попытку достать меня острым, как шпилька, каблуком, но я этого ждал, да и узкое платье не очень-то оставляло ей простор для работы ногами. Я завел ее руку повыше, она слегка застонала сквозь зубы и, чтобы облегчить боль, наклонилась вперед, оказавшись как раз в надлежащей позиции. Я поднял ногу и резко, рискуя повредить ей позвоночник, придавил коленом туго обтянутую эластиком задницу. Другой писатель, наблюдательнее меня, расценил бы как реликт викторианской эпохи тот факт, что хотя в нынешнее время женщины решили публично признать наличие у них двух ног, они тем не менее — по крайней мере, в достаточно официальной обстановке — по-прежнему демонстрируют как-бы только ягодицу.
— Сломаю руку, моя милая, — мягко предупредил я, — а задница окажется прямо между ушей. Меня зовут Эрик, разве не так, моя маленькая горлица? А Эрику не нравятся мертвые девушки в ванной. Но он может свыкнуться с этой мыслью, и в той ванне хватит места и для двоих. Я велел сбросить шкуру!
Она ни звуком не выразила согласия, но меховая накидка упала на пол не мягко, как, казалось бы, следовало ожидать, а с солидным, хотя и приглушенным стуком. Очевидно, в этом шедевре имелся карман и отнюдь не пустой, что меня, впрочем, не очень удивило.
— А теперь сумочку, детка, — сказал я, — Но тихонько, тихонько. Кости срастаются так долго, и гипс тебе не к лицу.
Маленькая сумка упала на мех, но даже такая подстилка не смогла смягчить ее гулкий удар об пол.
— Итак, два, — заметил я, — Скажем для простоты — мой и Гереры. Почему бы теперь не порадовать старого друга, выставив на обозрение личное имущество? — Тина отрицательно покачала головой. — Есть, есть, где-то он у тебя спрятан. Может быть, маленький бельгийских браунинг или та разрекламированная игрушка — «беретта».
Она снова покачала головой. Я протянул левую руку вдоль ее спины, захватил платье у шеи и стянул — достаточно, чтобы у нее слегка перехватило дыхание. Где-то что-то порвалось.
— У меня нет серьезных аргументов против обнаженных дам. Может быть, они появятся, если ты вынудишь снять с тебя всю эту кожуру.
— Хорошо, черт бы тебя побрал! — выдохнула она, — Перестань меня душить.
Я отпустил платье, но не руку. Спереди в ее платье был такой замысловатый вырез, через который при движении интригующе белела кожа. Тина просунула туда свободную руку, вытащила маленький автоматический пистолет и бросила его в кучу на пол. Я развернул ее в сторону от всей этой амуниции и отпустил. Растирая запястье, она сердито повернулась ко мне. Затем завела руку за спину, чтобы помассировать ушибленный зад, и неожиданно рассмеялась.
— Ах, Эрик, Эрик… Увидев тебя, я так опасалась…
— Чего?
— Ты очень изменился. Панталоны, твидовый жилет, хорошенькая жена… Сытый вид. Тебе следует последить за собой. При твоем росте ты рискуешь превратиться в настоящую гору. А глаза — как у оленя в западне в ожидании топора охотника. Я сказала себе: «Он даже не узнает меня, этот человек». Но ты узнал, ты вспомнил.
Обращаясь ко мне, она в то же время одергивала платье и перчатки, поправляла прическу и шляпку на голове. Изогнувшись вполоборота назад, как делают женщины, когда им надо подтянуть чулки, она вдруг резко развернулась, и в ее руке блеснуло лезвие ножа. Сделав шаг назад, я вытащил руку из кармана и движением кисти раскрыл свой золинген. (Это не самый лучший способ. Есть и понадежнее — если у вас свободны обе руки, — но он очень впечатляет.)
Мы стояли друг против друга с ножами наготове. Она держала свой, словно хотела наколоть льда для коктейля, и я вспомнил, что холодным оружием Тина пользовалась только в крайних обстоятельствах. Что касается меня, то еще мальчишкой я интересовался всеми видами оружия, но особенно тем, что колет и режет. Должно быть, это у меня наследственное, от викингов. Я ничего не имею против пистолетов, хотя сам принадлежу к школе «кинжала — шпаги». Но, учитывая сравнительную длину наших рук, я мог разделать ее, как рождественскую индейку, безотносительно к ее и моему боевому искусству. У нее не было ни одного шанса, и она это знала.