Не любовница (СИ)
— Миш… — Жена вцепилась в его локоть, останавливая, и когда он действительно остановился и повернулся к ней, продолжила говорить, серьёзно и важно, словно торжественную речь зачитывала: — Я знаю, ты вряд ли мне поверишь, но я всё осознала. Правда, Миш. Я хочу жить, как нормальная семья, наладить наши отношения. Я была не права, я очень виновата перед тобой, понимаю. И хочу искупить свою вину.
— Это как же? — Михаилу отчего-то стало смешно.
— Я буду тебе хорошей женой, — прошептала Таня и вдруг обняла его, уткнулась лицом в грудь. — Самой лучшей, честно. Видишь, я уже и готовить научилась. Что мне ещё сделать, скажи? Хочешь, я рожу ещё одного ребёнка? В нашем возрасте это рискованно, но я готова.
Очень хотелось оттолкнуть жену от себя подальше, особенно раздражали её духи — они лезли в нос, словно были осязаемы, — но Михаил сдерживался, не желая затевать скандал посреди улицы. Таня же наверняка начнёт упираться, вцепится ему в пальто, ещё оторвёт что-нибудь.
— Ничего я не хочу, отпусти, — сказал он спокойно. — Ты уж извини, Тань, но во-первых, я действительно тебе не верю. С чего мне верить? Ты меня много лет обманывала. Ситуация с Машей вообще за гранью добра и зла. Я так понимаю, когда ты выяснила о беременности, то не знала, от кого именно беременна, да? Это же жуткая гадость, Тань. Мало того, что ты изменяла, ещё и таскала в нашу постель чужую микрофлору. Мне даже думать об этом неприятно.
— Миш, я виновата… — завела она прежнюю шарманку, и он фыркнул.
— Это я уже слышал, толку-то? Да отпусти ты меня, что ты вцепилась, я не пойму? Как это поможет?
— Миш, я люблю тебя… — выдохнула Таня, попытавшись поцеловать его в губы, но он увернулся и поморщился, покачав головой.
— Хватит врать уже, Тань. Даже Юра знает, что ты просто боишься развода, опасаешься остаться без средств к существованию, ведь дети-то растут. Маше скоро будет двенадцать, Юре — восемнадцать. Ты почувствовала, что положение твоё пошатнулось, поэтому теперь и добиваешься моего расположения. Давай-ка договоримся, Тань, хорошо? От**бись от меня. Перед Машей по-прежнему играем в добрых и любящих, но это всё. Я с тобой разведусь, как только дочери станет легче, это даже не обсуждается. Ни её, ни тебя без средств я не оставлю. Отдам вам эту квартиру, Маше буду выделять приличную сумму на учёбу и личную жизнь. Тебе тоже, но поменьше, конечно. Только отстань.
— Миш… — Таня подняла ладони и попыталась погладить его по щекам, но Михаил вновь увернулся.
И тут он впервые за разговор по-настоящему посмотрел на жену. Не в небо или поверх её головы, а именно Тане в лицо. И слегка удивился, потому что она плакала. И как-то… словно по-настоящему, не театрально и наигранно, а так, как плачут люди, убитые горем — горько и беззвучно.
— Дело не в деньгах, правда… — прошептала жена, складывая ладони перед собой, словно молилась. — Абсолютно не в них… Ну что мне сделать, чтобы ты поверил, а? Не хочу я разводиться…
— Да мне плевать, что ты хочешь, — спокойно и жёстко ответил Михаил, не ощущая ни малейшей жалости к Тане. — Тебе всю жизнь было плевать на то, чего хочу я, поэтому я всего лишь возвращаю твоё отношение. И хватит убеждать меня в своей великой любви. Я же сказал уже, могу повторить. От**бись от меня.
— Миша… — Таня поморщилась и отвернулась, вытирая слёзы. Он хмыкнул: интересно, кто посоветовал ей сменить тактику? То нахрапом шла, скандалы устраивала, а тут вдруг слёзы, сопли, надрыв. Ну просто какая-то индийская мелодрама. — Ты, оказывается, умеешь быть жестоким.
— У меня была хорошая учительница, — иронично ответил Михаил, разворачиваясь обратно к дому.
Глава 36
Оксана
Ещё в субботу Оксана записала Ёлку к ветеринару на среду, но умудрилась забыть об этом до утра собственно среды. Очень некстати, потому что следовало отпроситься у Алмазова заранее — Оксане нужно было к семи часам вечера добраться к чёрту на рога, а перед этим ещё успеть заехать домой и взять кошку. Теперь же получалось, что она даже не отпрашивается, а ставит шефа перед фактом. Эх, если бы не обсуждения его стихов и её рисунков, она бы вспомнила! А так Михаил Борисович ей здорово голову заморочил.
Оксана анализировала всё случившееся за последние дни весь вечер вторника и в итоге так и не смогла понять, как умудрилась настолько запутать своё отношение к Алмазову. Вроде бы только в пятницу вечером она дико злилась на него и почти ненавидела, особенно когда утром он назвал её непривлекательной, а потом… Душевный разговор на кухне, тетрадь со стихами в понедельник, обсуждение её рисунков во вторник… И образ Михаила Борисовича, гада и изменника, начал играть новыми красками. Оксане вдруг даже захотелось найти ему оправдание. Вот это вообще ужас ужасный! Ещё не хватает — искать оправдание мужику, который меняет девиц с периодичностью раз в три месяца. У Оксаны волосы шевелиться начинали, когда она представляла, сколько девок перетрахалось с Алмазовым за все те годы, что он состоит в браке. Хотя, возможно, шеф начал изменять жене не сразу, но не суть — много девок, очень много! Не хватает ещё ей мечтать стать одной из. Нет, она пока не совсем свихнулась, чтобы желать по собственной воле превратиться в шлюху женатого мужчины. Но с другой стороны, Оксана не могла не признать, что общаться с Михаилом Борисовичем ей нравится. И когда она с ним разговаривает, то вообще забывает и о собственной неприязни, и о том, что он — всего лишь любитель изменять жене. Да и не похож он на такого человека…
Чёрт! Опять она ищет ему оправдание. Хоть саму себя по голове бей чем-нибудь тяжёлым каждый раз, как приходят подобные мысли. Но даже если так — вряд ли поможет. Не помогают кувалды от влюблённости. А в том, что у неё именно эта славная болезнь, Оксана уже не сомневалась.
Что же касается самого Алмазова, то в какую-то особенную симпатию с его стороны она не верила, слишком уж очевидными были его слова про непривлекательную, сказанные с бодуна, когда не врут. Хотя накануне Оксане показалось, что… признаться в этом было даже как-то стыдно, но… ей почудилось, что он возбудился, когда держал её ступню в своих ладонях. По крайней мере если судить по натяжению брюк… Ой, нет, лучше вообще об этом не думать! Это наверняка был глюк. Ну или пошив такой у штанов, и когда с корточек встаёшь, они топорщатся. Не мог Михаил Борисович… да и не из-за чего! Она же не голая перед ним стояла! Подумаешь, нога… тридцать пятого размера. Ерунда!
В среду Оксана вновь надела строгий брючный костюм — белая блузка, чёрные штаны, — и не стала ничего делать с причёской. Всё равно накануне Алмазов, кажется, и не заметил её стараний с этим платьем и макияжем. Вот и не нужно тратить время, лучше подольше поспать!
К сожалению, она пожалела о своём решении, причём очень быстро. Как только Михаил Борисович вошёл в приёмную, поздоровался и, улыбнувшись, сказал:
— А тебе, между прочим, очень идут платья, Оксана. Я вчера постеснялся сказать, извини. Сегодня хотел исправиться, а ты опять в брюках.
Она аж оторопела. Постеснялся. Алмазов постеснялся сказать… Значит, всё-таки заметил…
Хотелось как-нибудь съязвить, чтобы сбросить с себя растерянность от этого заявления и сладкую неловкость, возникающую каждый раз, когда Михаил Борисович говорил ей «ты», но всё, на что хватило Оксану, это почти неслышно пробормотать:
— Я же непривлекательна…
Алмазов моментально перестал улыбаться и помрачнел.
— Оксан… забудь ты эти слова, — произнёс он настолько серьёзно и проникновенно, что ей даже захотелось поверить. — Это…
— Что у трезвого на уме… — пожала плечами Оксана и отвела взгляд. — Да ладно вам, я же говорила, что всё понимаю. — Нужно было срочно отвлечь шефа от этого разговора: она боялась, если Михаил Борисович продолжит убеждать её, что не то имел в виду или вообще соврал, она опять расплачется. — Кстати, я бы хотела отпроситься на сегодня, у меня срочные дела. Могу я уйти… в четыре часа?