Клоун. История одной любви (СИ)

В тот миг, когда она обернулась, ему показалось, что часы остановились. Во всяком случае, они смотрели в глаза друг другу бесконечно долго — или просто он застыл во времени, как муха в янтаре. Затем он увидел, как округляются ее глаза и беззвучно шевелятся губы, как она стремительно бледнеет…
А Макар вдруг почувствовал, что с него хватит. Стало страшно, что сердце просто не выдержит такого накала эмоций. Он и так увидел сейчас достаточно. Совершенно не хотелось добивать ни себя, ни ее выяснением отношений.
Круто развернувшись, он зашагал прочь. Не глядя по сторонам, не оборачиваясь, не останавливаясь и не сожалея… просто уходя подальше отсюда, чтобы не видеть… никогда в жизни больше не видеть эти соединенные руки и объятия Динки с другим.
Он шел, все ускоряя и ускоряя шаг, а затем и сам не заметил, как перешел на бег, словно скоростью сбивал свою боль. Кажется, ему что-то кричали вслед… а может быть, и нет, он не проверял. Просто бежал изо всех сил обратно в цирк — в то единственное место, которое могло спасти его от этой боли. Которое никогда не предало бы его и не обмануло.
* * *
— Что с тобой, Макар? — перепугалась мать, когда он, шумно и тяжело дыша, вломился к себе в гримерку. — Боже, на тебе лица нет… Да что с тобой происходит, мальчик мой?! Что она тебе сказала?! Господи, я сама убью эту мелкую дрянь за то, что она с тобой сделала, ну сколько можно уже…
— Она не любит меня, мама, — заторможенно выговорил он, словно впервые по-настоящему осмыслив случившееся. — Она сейчас обнималась с д-другим…
— Я так и знала, что это все не кончится добром! — мать покачала головой. — Эта малолетняя шлюха…
— Не смей так о ней г-говорить, — все-таки прохрипел он.
— Она не заслуживает других слов! — взвизгнула мать. — Сынок, да ты сам на себя не похож, как же ты на манеж сейчас выйдешь?
— Я хочу умереть, — выговорил он внятно и почти спокойно.
— Что ты несешь! — мать в суеверном ужасе зажала ему рот ладонью. — Опомнись, дурак ты мой бестолковый, господи, ну какой же ты все-таки еще маленький дурачок… Ни одна девчонка не стоит подобных переживаний. Таких Дин у тебя еще миллиард будет!
— Не б-будет, — он замотал головой.
— Вот, выпей, — она схватила со стола бутылку минералки и протянула Макару. — Успокойся. Все образуется. Точно образуется, не переживай!
Он жадно пил воду, проливая половину на себя, и никак не мог напиться. Руки у него начали ходить ходуном. Мать почти силой усадила его в кресло и заставила взглянуть себе в глаза.
— Может, отменим ваш номер с Яной? — спросила она неуверенно. — Как ты в таком состоянии работать будешь?
Макар долго — очень долго — молчал. Наконец вытер мокрое лицо ладонями.
— Нет, не надо отменять. Я… все отработаю.
  
53
 
Наверное, выходить на манеж в таком состоянии было, мягко говоря, неразумным решением. Однако Макар понимал, что только работа и могла сейчас вытянуть его из этой пучины отчаяния и тоски. Отдаться своему делу, сосредоточиться на том, что хорошо умеешь, знаешь и любишь — и будет легче как-то перетерпеть все случившееся, не думать о Динке. Наверное…
— Может, я поговорю с Машковым? — предприняла последнюю попытку мать. — Номер перенесем, журналистам все объясним, желающим вернем деньги за билеты… если это возможно, конечно.
— Мам, — Макар взглянул на нее исподлобья, — только честно: т-ты сама-то хочешь, чтобы я все отменил? Или уговариваешь меня просто для п-порядка, потому что это твой родительский д-долг?
— Ну что ты такое говоришь! — возмущенно вскинулась она. — Я, разумеется, очень волнуюсь за тебя и не хочу, чтобы ты работал в таком состоянии.
— Т-ты же знаешь, что я отработаю абсолютно в любом состоянии, — отчеканил Макар. — Вы с отцом сами всегда меня этому учили: оставлять эмоции снаружи, за п-пределами манежа… А тебе ведь хочется, чтобы я выступил именно сегодня… п-правда?
Застигнутая врасплох, мать отвела взгляд. Макар только усмехнулся про себя — что и требовалось доказать! Да по большому счету ей плевать, что он сейчас чувствует, потому что она переживает не за сына, а за номер. За его успех. И Динку мать невзлюбила прежде всего именно потому, что та казалась ей угрозой для будущей блестящей карьеры Макара…
 
Но все-таки мать сочла своим долгом предупредить:
— Не забывай, что ты отвечаешь не только за себя, но и за Яну.
— П-помню, — кивнул Макар. — Не совсем уж я сволочь.
— Ну тогда… — мать неуверенно улыбнулась. — Покажешь им всем класс, да? Я в тебя верю.
Макар кивнул и задумчиво отхлебнул воду из бутылки. Да, наверное, так и надо — уйти с головой в профессию, в изнуряющие тренировки, в ежедневные выступления… Только так он и сможет все это пережить. Он обязательно справится. Должен справиться!
— Хорошо, тогда я сейчас п-переоденусь, — сказал он почти спокойно. — Выйдешь ненадолго?
— Господи, да что я там у тебя не видела? — мать закатила глаза, но все-таки покинула гримерку, бросив напоследок тревожный взгляд через плечо.
Несколько мгновений Макар продолжал сидеть на месте в странном оцепенении, а затем встрепенулся, вскочил с кресла и снял с вешалки костюм Питера Пэна. Не время раскисать — время работать. Он же не тряпка!
…Макар почувствовал себя странно незадолго до выхода на манеж.
Поначалу ему казалось, что все наоборот в полном порядке — он как-то внезапно расслабился и успокоился, улеглась нервозность, осталась только сосредоточенность на предстоящем выступлении. Вот только во рту пересохло, и он никак не мог напиться. Затем вдруг начала болеть голова — сначала немного, но постепенно боль нарастала. Морщась, он помассировал себе виски и затылок, но боль не только не проходила, а наоборот все усиливалась.
Макар сделал несколько упражнений, разогревающих мышцы шеи, плеч и спины — и к боли добавилось еще и головокружение вплоть до легкой тошноты, словно Макар перекатался на карусели. Это было уже совсем странно. Неужели на нервной почве?
А к нему уже спешила переодетая в Венди Яночка, которую сопровождали взволнованные родители.
— С богом! — выдохнула Елена и перекрестила сначала дочь, а потом и Макара.
Яночка доверчиво вложила маленькую теплую ладошку в его руку, и Макару ничего не оставалось, кроме как ободряюще пожать ее.
На манеже заканчивал свой номер иллюзионист. Следующим был как раз их выход. Макар прикрыл глаза на мгновение и почувствовал, что его неумолимо клонит в сон. Рассердившись на себя, он открыл глаза и беззвучно выругался: да что за хрень?! С чего вдруг такая странная реакция на стресс? Он чувствовал себя вялым и никак не мог сосредоточиться, такого с ним прежде еще не бывало.
Он резко встряхнул головой, которая отозвалась новым приступом пульсирующей боли. Черт, наверное, надо было попросить какую-нибудь таблетку… а сейчас уже нет смысла — она все равно не успеет подействовать, им вот-вот выходить.
И вот наконец шпрех [17] объявил их номер. Погас свет, и Макар с Яночкой выскочили на манеж — она заняла свое место по центру, а он быстро обмотал себе запястье тканью для подъема.
Лебедкой управлял отец Яны; полотно поехало вверх, и Макар приготовился к эффектному появлению: он должен был предстать перед зрителями сразу после того, как луч света выхватывал из темноты маленькую фигурку Венди. Девочка сидела на манеже, обхватив колени руками, и вглядывалась в якобы звездное небо — вот оттуда-то и прилетал Питер Пэн.
На миг Макару показалось, что ему полегчало, что он справился — но едва вспыхнул свет, как его ослепило не менее яркой вспышкой боли, а глаза заслезились. Макар с ужасом понял, что не видит отчетливо ни одного предмета. Уши словно заложило ватой, а глаза продолжали закрываться сами собой, словно он хотел спать. Спать?.. И в самом деле, состояние его очень походило на проваливание в сон. Твою ж мать, что за ерунда… как будто снотворного наглотался… но он ведь не принимал никаких лекарств, просто не успел!