Человек из тени

— Бонни — ребенок, которого травмировали и который нуждается в помощи, Смоуки. В нашем доме она не обуза и никогда обузой не будет. — Эти простые слова идут от самого сердца. — Хочешь с ней поговорить?
Сердце пропускает удар. Я вдруг осознаю, насколько я этого хочу. Очень хочу.
— Пожалуйста.
— Подожди немного.
Через минуту Элайна снова берет трубку.
— Она здесь. Я передаю ей трубку.
Какой-то шум, и затем я слышу слабое дыхание Бонни.
— Привет, ласточка, — говорю я. — Я знаю, ты не можешь мне ответить, так что я просто поговорю с тобой. Мне ужасно жаль, что я не смогла заехать за тобой прошлым вечером. Я очень поздно освободилась. Когда я сегодня утром проснулась и тебя не было рядом… — Я замолкаю. Слушаю ее дыхание. — Я скучаю по тебе, Бонни.
Молчание. Снова какой-то шум, затем я слышу голос Элайны:
— Ты хочешь что-то сказать Смоуки, ласточка? — Опять тишина. — Я ей передам. — Затем она обращается ко мне: — Она широко улыбнулась, обняла себя и показала на телефон.
Мое сердце сжимается. Мне ничего не надо переводить.
— Скажи ей, Элайна, что я только что сделала то же самое. Мне пора идти, но сегодня я обязательно за ней заеду. Никаких больше ночевок, по крайней мере в ближайшее время.
— Мы будем ждать.
Положив трубку, я некоторое время сижу, глядя в пустоту. Я осознаю сейчас все свои эмоциональные слои, как явные, так и подспудные. Я испытываю сильные чувства к Бонни. Желание защитить, нежность, зарождающаяся любовь. Они яркие, настоящие. Но есть и другие чувства, которые шепчутся по углам. Они шуршат подобно опавшим листьям, подбрасываемым ногой. Одно из них — раздражение от того, что я не могу вот так просто радоваться ночи, проведенной с Томми. Оно слабое, это чувство, но я его замечаю. Эгоизм маленького ребенка, не желающего делиться. «Разве я не заслужила немного счастливых минут?» — шепчет оно, надув губы.
Кроме того, я слышу голос вины. Гладкий такой, скользкий, змеиный. Он задает один-единственный вопрос: «Как можешь ты позволить себе быть счастливой, если ее нет?»
Я с дрожью узнаю эти голоса. Слышала их раньше, и не раз. Когда была мамой Алексы. Быть матерью — это не одноактное действие, не игра на одной ноте. Это сложное занятие, и оно содержит как любовь, так и гнев, как бескорыстие, так и эгоизм. Иногда у вас дух захватывает от великолепия вашего ребенка. А бывают моменты, правда, очень краткие, когда вам хочется, чтобы никакого ребенка вообще не было.
Меня охватывают все эти ощущения, потому что я становлюсь матерью Бонни. Одновременно всплывает новый голос, упрекающий меня: «Как смеешь ты любить ее? Разве ты забыла? Твоя любовь несет смерть».
Но этот голос не ругает меня, наоборот, злит. «Смею, — отвечаю я, — потому что должна». Это и значит быть родителем. Любовь помогает вам пройти через большую часть трудностей, чувство долга делает остальное.
Я хочу, чтобы Бонни была в безопасности, чтобы у нее был дом.
Я вызываю эти голоса к барьеру. Они пасуют.
Вот и славно.
Пора ехать на работу.
Дверь в офис распахивается, и входит Келли. Она в солнцезащитных очках, в руках держит кружку с кофе.
— Не говори пока со мной, — ворчит она. — Я еще не накафеинилась.
Я принюхиваюсь. У Келли всегда превосходный кофе. Келли обнажает зубы и рычит:
— Мое.
Я вынимаю из своей сумки пакет с маленькими шоколадными пончиками. Вижу, как взлетают брови Келли.
— Взгляни, Келли, какие дивные пончики. Мм… вкусно.
На ее лице борются эмоции, почти что ядерный конфликт.
— А, ладно, — сердито говорит она. Хватает кружку, стоящую на моем столе, и выливает в нее половину своего кофе.
— Теперь дай мне два пончика.
Я достаю две штуки из пакета и двигаю их к ней. Она одновременно двигает ко мне кружку. Когда они встречаются, она хватает пончики, а я кружку. Обмен заложниками произведен. Она садится за свой стол и с жадностью поедает пончики, я же потягиваю кофе.
Божественно.
Келли пьет кофе и ест пончики, разглядывая меня сквозь темные очки.
 
— В чем дело? — спрашиваю я.
— Это ты скажи, — говорит она с набитым ртом.
«Господи, — думаю я. — Неужели старый миф не врет? Относительно того, что по тебе видно, когда тебя хорошо поимели».
— Не понимаю, о чем ты.
Она продолжает смотреть на меня сквозь темные очки и улыбается широкой улыбкой Чеширского кота:
— Как скажешь, лапонька.
Я решаю ее проигнорировать.
Лео, Алан и Джеймс появляются практически один за другим. Лео выглядит так, будто по нему проехался грузовик. Джеймс выглядит как всегда.
— Подходите поближе, — говорю я. — Пора посовещаться. Лео и Джеймс, как далеко мы продвинулись в поисках имени пользователя и пароля?
Лео проводит руками по волосам.
— Мы связались со всеми компаниями, все оказывают нам всяческое содействие. — Он смотрит на часы. — Я разговаривал с последней полчаса назад. Все результаты мы получим через час.
— Дай мне знать сразу, как что-то узнаешь. Келли, как наши дела с ДНК?
— Джин в самом деле там все закрутил. Сказал мне, что получит результаты в конце дня. То есть, если он определит ДНК и она есть в базе данных, мы к концу дня будем знать, с кем имеем дело.
Все на время замолкают и задумываются над тем, что, возможно, один из этих монстров предстанет перед нами еще до наступления темноты. И один или оба будут за решеткой еще до конца дня.
— Было бы здорово, — бормочет Алан.
— Кроме шуток, — отзываюсь я. — А пока скажите мне: когда доктор Чайлд сможет со мной встретиться?
— В любое время после десяти, — отвечает Келли.
— Хорошо. Келли и Алан, свяжитесь с Барри и проверьте, как там дела у техников-криминалистов, которые занимаются квартирой Шарлотты Росс.
— Конечно, лапонька.
— Я пойду на встречу с доктором Чайлдом. — Я оглядываю офис. — Теперь мы, ребятки, идем уже по горячему следу. Так что давайте не задерживаться. Скорость решает все. — Я смотрю на часы и встаю.
Самое время расставить еще одну сеть.
Прежде чем открыть дверь в кабинет доктора Чайлда, я стучу. Он сидит за столом и читает толстое дело. Я просовываю голову в кабинет, он поднимает глаза и улыбается:
— Смоуки, рад тебя видеть. Входи, входи. — Он показывает на стоящие перед столом кресла: — Садись, пожалуйста. Мне нужна минутка, чтобы свериться со своими записями. Потрясающее дело.
Я сажусь, смотрю, как он листает лежащие перед ним бумаги. Доктору Чайлду лет под шестьдесят. Седой, бородатый и в очках. Выглядит лет на десять старше. Он всегда кажется усталым, в глазах загнанность, которая никогда его не покидает, даже когда он смеется. Он пытается проникнуть в мозг серийных убийц вот уже больше тридцати лет. «Интересно, — думаю я, — а я через двадцать лет буду выглядеть так же?»
Он единственный человек, которому я доверяю больше, чем Джеймсу и себе, в смысле проникновения в психологию монстров.
Он кивает сам себе и поднимает голову:
— Мы с тобой, Смоуки, и раньше сотрудничали. Так что ты знаешь, что я не склонен лицемерить. Сейчас больше, чем когда-либо. Ты ничего не имеешь против?
— Конечно, нет, доктор.
Он переплетает пальцы и кладет на них подбородок.
— Я буду говорить так, будто речь идет об одном человеке. Наша главная цель — Джек Младший, он здесь доминирующая личность. Согласна?
Я киваю.
— Прекрасно. Здесь у нас два варианта. Первый возможен, но, как мне кажется, маловероятен. Я имею в виду, что он притворяется. Что он делает вид, будто считает себя потомком Джека Потрошителя, что все это часть сценария, предназначенного для того, чтобы сбить нас со следа. Я полагаю, что такой взгляд неверен.
Второй вариант более вероятен, но крайне необычен. Мы здесь имеем случай воспитания в противовес природе, нечто вроде продолжительного промывания мозгов. Кто-то потратил очень много сил и времени, чтобы внушить нашему Джеку-младшему, что он действительно потомок Потрошителя. Я полагаю, что для получения удачных результатов промывание мозгов должно было начаться очень давно, в раннем возрасте. Вполне вероятно, что осуществлялось это одним родителем или обоими.