Человек из тени

Я смотрю вправо от гостиной и вижу кухню. Раздвижные стеклянные двери ведут на задний двор. Я подхожу и осматриваю щеколду. Обычная, дешевая, без следов взлома.
— И опять ты просто постучал, так? — бормочу я сама себе. — Ты и твой приятель. Он что, прятался в сторонке, пока ты стоял перед дверью? Готовился напасть на нее, когда она меньше всего этого ожидала?
Тут мне приходит в голову, что выбор времени в случае с Энни может быть не просто бравадой. Это время, когда люди возвращаются домой. Это такой момент, когда не хочется ничего знать о внешнем мире.
— И ты сделал здесь то же самое? Подошел ранним вечером, с улыбкой постучал в дверь? Может, один из вас беззаботно сунул руки в карманы?
Потому что именно это я в них чувствую. Это сильное чувство. Чух-а-чух-а-чух-а-чух…
Их наглость.
 Ранний вечер, они оставляют машину прямо напротив дома шлюхи. Почему бы нет? Что в этом странного? Они вылезают из машины, осматриваются. Все тихо, но не безмолвно, пусто, но не безлюдно. В пригороде сумерки, можно ощутить жизнь и движение, скрытые за стенами других домов. Муравьи в своих муравейниках. 
 Они направляются к двери. Они знают, что она дома. Они знают о ней все. Беглый взгляд вокруг, чтобы убедиться: никто за ними не наблюдает. Он стучит. Проходит несколько секунд, и она открывает дверь… 
Что потом? Я стою в прихожей. Разбросанной почты, как и прочих признаков борьбы, нет. Но я снова его чувствую, этот гонор.
 Они сделали самую простую вещь. Втолкнули ее в квартиру, вошли и закрыли дверь. Они знали: она их не остановит. Большинству из нас несвойственно защищаться сразу же. Вместо этого мы ищем причины того, что происходит. И именно в этот момент удивления и колебания охотник перехватывает инициативу. 
 Может быть, она сообразила быстро и открыла рот, чтобы закричать. Но они к этому были готовы. Каким образом? Нож? Нет. На этот раз нет и ребенка, которого можно взять в заложники. Им нужна более весомая угроза. Пистолет? Да. Ничто так не заставляет замолкнуть, как темное жерло пистолета. 
 «Заткнись, не то умрешь», — вероятно, сказал один из них. Голос у него наверняка был спокойный, ровный. От этого ей стало страшнее. Она поверила. Она поняла, что перед ней человек, который пристрелит ее и лениво зевнет. 
Я останавливаюсь на пороге спальни. Здесь смертью пахнет сильнее. Я узнаю комнату: видела в фильме. Спальня в розовых тонах, отделана со вкусом. Говорит о молодости. Беспечной радости.
И в самом центре — жуткий кошмар.
Она. Мертвая, разлагающаяся, привязанная к кровати.
Она умерла с открытыми глазами. Ноги раздвинуты. Я знаю, они специально оставили ее лежать в такой позе. Чтобы побахвалиться. «Мы поимели ее, — будто говорят они. — Она никто. Ничтожная шлюха. Она была НАШЕЙ».
Я вижу пакеты, выстроенные у кровати. Если ее труп говорит о насилии и порочности, то пакеты представляют собой резкий контраст с хаосом, царящим в комнате. Они расположены друг за другом. По прямой линии. Очень аккуратно. Здесь преступники снова хвастаются. «Смотрите, какие мы опрятные и умелые», — хотят они сказать. Или, возможно, они говорят на языке, который нам недоступен, изображают пиктограммы, которые мы не в состоянии расшифровать.
Все вопит о тщательной продуманности ритуала. Вот так, по их мнению, делал Джек Потрошитель. Они сконцентрировались на жертве. Мебель не перевернута, не сломана. Жажда насилия распространялась только на женщину.
Я вхожу в комнату и оглядываюсь. Много книг, явно не раз прочитанных. Она любила читать. Я наклоняюсь, смотрю на корешки и отшатываюсь в шоке и скорби. Детективные романы. Про серийных убийц.
Я поворачиваюсь к кровати. Белье лежит кучкой на полу. Осматриваю вещи, не прикасаясь к ним. Бретелька бюстгальтера порвана, трусики тоже. Она не сама их снимала. Они были сорваны силой.
Я выпрямляюсь и смотрю в мертвое лицо, застывшее в вечном крике.
 
— Ты сопротивлялась, Шарлотта? — спрашиваю я. — Когда они велели тебе снять лифчик и трусики, ты их послала?
 Она в нижнем белье стоит около кровати и дрожит от страха. 
 Один из них машет пистолетом. 
 — Все снимай, — говорит он, — и поторапливайся. 
 Она смотрит на него, потом на второго. Она обо всем догадывается раньше, чем они ее привязывают. Не так, как Энни. 
 Эти пустые глаза. 
 Она знает. 
 — Пошли вы! — кричит она и бросается на него, размахивая руками. — На помощь! На помощь! 
Я смотрю на тело. Вижу синяки. Когда она их получила — до того, как ее привязали, или после? Поди спроси! Я решаю, что до. В принципе это не важно. Но мне хочется так думать.
 Он разгневан, эта свинья посмела коснуться его своими распутными руками. И на мгновение он пугается. Этот визг следует прекратить. Он ударяет ее кулаком в живот, и у нее перехватывает дыхание. 
 — Заведи ей руки за спину, — раздраженно приказывает он напарнику. 
 Она пытается вырваться, но он берет ее за локти и заводит ей руки назад. 
 — Ты должна научиться повиноваться, шлюха, — говорит мужчина с пистолетом. 
 Он бьет ее наотмашь ладонью по лицу. Один раз. Потом второй. Снова. Протягивает руку и срывает с нее лифчик с силой, какая бывает только у безумцев. Потом сдергивает с нее трусики. Она снова пытается закричать, но он наносит ей удар в солнечное сплетение и затем бьет еще несколько раз по лицу. Она раздета, дезориентирована, в ушах стоит звон, из глаз текут слезы. Колени подгибаются, хотя она и старается удержаться на ногах. 
 Теперь с ней можно делать все, что угодно. 
 Это его успокаивает. И он сует ей в рот кляп. 
Я смотрю на ее руки и ноги, замечаю наручники. Левая рука привлекает мое внимание. Я подхожу поближе и присматриваюсь. У Шарлотты накладные ногти. Но ногтя на указательном пальце нет. Я быстро оглядываю другие пальцы. Везде ногти на месте. Я закусываю губу и думаю.
Кое-что приходит мне в голову. Я возвращаюсь на крыльцо и спрашиваю Барри:
— У тебя есть фонарик?
— Разумеется, — отвечает он и подает маленький фонарь.
Я возвращаюсь в спальню Шарлотты. Встаю на колени у кровати и свечу фонарем около и под кровать.
Я его вижу.
Накладной ноготь лежит на ковре ближе к изголовью кровати. Я прищуриваюсь и замечаю что-то вроде крови на его конце.
Я встаю и с тоской смотрю на Шарлотту. Мне вдруг становится невыносимо тяжело. И все из-за этого ногтя.
Мне могут возразить, что это совпадение, но я предпочитаю думать по-другому. Я вспоминаю книги о серийных убийцах на ее полках, ее увлечение загадочными происшествиями, судебной медициной и убийствами. Передо мной лежит девушка, которая сопротивлялась до последнего дыхания.
 — Прицепи эту шлюху наручниками к кровати, — говорит тот, что с пистолетом. 
 Напарник тащит ее к кровати, хватает за запястья и… 
 — Ох! Проклятие! — орет он. — Она меня поцарапала! 
 — Так надень на нее наручники, черт возьми! 
 Он снова бьет ее в живот и приковывает одну руку к кровати. Затем вторую. 
Возможно, она сделала это, когда он прикреплял к кровати ее ноги. Но может быть, ей потребовалось больше времени и она сделала это среди пыток, ужаса и насилия. Я могу это видеть.
 Все теперь сплошная боль, ужас и красная пелена. Они ее убьют. Она это знает. Она о таком читала. Но из книг она знает и о ДНК. Знает, что у нее под ногтем. 
 Она пытается обломать ноготь, надеясь, что они не заметят, пока…