Человек из тени

«Ты не одна, детка», — шепчет Мэтт.
— Может, да, — шепчу я. — Может, и нет.
Звонит телефон, прерывая мой разговор с призраком.
— Привет, лапонька, — говорит Келли. — Маленькая новость, с которой я бы хотела тебя познакомить.
Мое сердце сжимается. Что еще?
— Рассказывай, — прошу я.
— В офисе доктора Хиллстеда нашли «жучки».
Я хмурюсь:
— И что?
— Вспомни письмо Джека-младшего, лапонька. Тебя не заинтересовало, откуда он все узнал?
Молчание. Меня как обухом по голове ударили. «Нет, — соображаю я. — Меня это не заинтересовало».
— Ты умница, Келли. Я об этом не подумала. Господи! — У меня все в голове перепуталось. — Как же ему это удалось?
— Ты не расстраивайся. Столько всего случилось. Я тоже об этом не подумала. Можешь поблагодарить Джеймса, это ему пришло в голову. — Она делает паузу. — Матерь Божья, неужели я действительно сказала «поблагодарить» и «Джеймса» в одном предложении?
Я отчетливо представляю, как она театрально вздрагивает.
— Гони подробности, Келли, — говорю я. Тон резкий и нетерпеливый. В данный момент юмор меня не волнует, и я слишком устала, чтобы извиняться.
— Он установил два «жучка» в кабинете доктора Хиллстеда, вполне функциональные, но не более. — Она дает понять, что «жучки» самые обычные, без особых примет и, следовательно, никуда нас не приведут. — Оба включались на расстоянии. Они вели беспроволочную передачу на миниатюрный магнитофон, спрятанный в кладовке. Джеку только нужно было узнать, на какой час назначена твоя встреча с доктором, лапонька. Он приводил «жучки» в действие, а пленку забирал позже.
Ощущение вторжения пронзает меня, как электрический заряд. «Он слушал? Слушал, как я говорю о Мэтте и Алексе? Слушал меня, когда я позволяла себе быть слабой?» Меня захлестывает ярость. Я чувствую, что готова грохнуться в обморок, меня вот-вот вырвет.
И вдруг я успокаиваюсь. Никакого ощущения вторжения, никакой ярости, лишь усталое безразличие. Прилив закончился, пляж сух и пустынен.
— Мне пора идти, Келли, — бормочу я.
— Ты в порядке, лапонька?
— Спасибо, что сказала. Теперь мне нужно идти.
Я отключаюсь и дивлюсь заполнившей меня пустоте. В ней есть что-то необыкновенное. Идеальное.
Однако в этот момент я соображаю, что Бонни уже кончила есть и смотрит на меня. Наблюдает за мной.
«Господи», — думаю я. И меня озаряет, что это именно та главная вещь, которую я должна понять раз и навсегда. Я не одна. Она здесь, она видит меня.
Дням, когда я сидела в темноте, уставившись в пустоту, или разговаривала сама с собой, — этим дням должен наступить конец.
Никому не нужна сумасшедшая мамаша.
Мы в спальне, сидим на моей постели, смотрим друг на друга.
— Как тебе здесь нравится, солнышко? Годится?
Она оглядывается, проводит ладонью по покрывалу, улыбается и кивает.
— Прекрасно. Я подумала, что тебе захочется спать здесь, рядом со мной, но если я ошибаюсь, дай мне знать, я пойму.
Кивок.
Некоторым людям может не понравиться такой подход. То, что я иду напролом. Не стану спорить. Я действую интуитивно, что-то подсказывает мне: с этим ребенком нужно быть честной.
— Хорошо. Но учти: иногда, вернее, почти всегда мне снятся кошмары. Порой я просыпаюсь от собственного крика. Я надеюсь, такого не произойдет, когда ты будешь здесь спать, но обещать не могу: от меня это не зависит. Я предупреждаю тебя на всякий случай, чтобы ты не пугалась.
Она смотрит мне в лицо. Затем скашивает глаза на фотографию, что стоит на ночном столике. На снимке Мэтт, Алекса и я. Мы все улыбаемся и не знаем, что нас подкарауливает впереди. Через некоторое время она переводит взгляд на меня и поднимает брови.
Я не сразу понимаю, что она хочет сказать, и говорю:
— Да, ночные кошмары касаются того, что случилось с ними.
Она закрывает глаза. Прикладывает руку к груди. Открывает глаза.
— Тебе тоже снятся кошмары, солнышко? Ладно. Тогда давай договоримся: мы обе не будем пугаться, если кто-то из нас закричит во сне.
Она улыбается. На мгновение все кажется мне нереальным. Я разговариваю с десятилетней девочкой не о новом платье, музыке или прогулке в парке. Я договариваюсь с ней насчет криков по ночам.
 
— Еще одно… У меня сейчас трудный период. Мне нужно решить, продолжать работать или нет. Моя работа — ловить преступников. Возможно, я пока не готова к этому. Ты понимаешь?
Она уверенно кивает. О да, она понимает.
— Если я решу отказаться, то мы с тобой будем думать, как жить дальше. Если же я соглашусь… я не всегда смогу быть рядом с тобой. Мне придется найти кого-нибудь, кто мог бы присматривать за тобой, когда я работаю. Я только могу обещать: если дело до этого дойдет, я постараюсь найти человека, который тебе понравится. Что ты по этому поводу думаешь?
Она осторожно кивает. Я уже начинаю понимать его без слов. «Там видно будет», — говорит этот кивок.
— Теперь последнее, солнышко. Я думаю, это самое главное, так что слушай меня внимательно, ладно? — Я беру ее за руки, чтобы она смотрела на меня. — Если ты хочешь, можешь остаться со мной. Я не брошу тебя. Никогда. Обещаю.
Впервые с той поры, как я увидела Бонни на больничной койке, я замечаю у нее признаки душевного волнения. Ее личико морщится в скорбной гримасе, а из глаз потоками начинают течь слезы. Я порывисто обнимаю ее, я укачиваю ее, пока она молча плачет. Я шепчу ей в волосы слова утешения и думаю об Энни и Алексе и о первом правиле мамы.
Мало-помалу она успокаивается, но продолжает прижиматься ко мне. Шмыганье носом постепенно сходит на нет, она немного отодвигается и утирает лицо ладонями. Наклоняет голову и смотрит на меня. Действительно смотрит. Я вздрагиваю, когда она поднимает руку к моему лицу. С огромной нежностью она проводит пальцем по шраму. Начиная со лба и кончая шеей. На ее глазах снова появляются слезы, она прижимает ладонь к моей щеке. Затем она снова крепко прижимается ко мне. Теперь не я ее, а она меня обнимает.
Странно, но, когда она это делает, мне совсем не хочется плакать. На короткий период на мою душу снисходит покой и тепло.
Я отодвигаюсь и усмехаюсь:
— Мы с тобой та еще парочка, верно?
Она в ответ искренне улыбается. Я понимаю, это ненадолго. Я знаю, что настоящая скорбь, когда она нахлынет, затопит ее. Но все равно приятно видеть ее улыбку.
— Слушай, я хочу вернуться к тому, что только что говорила. Насчет того, собираюсь я или не собираюсь дальше работать. Есть одна вещь, которую я должна сегодня сделать. Хочешь пойти со мной?
Она кивает: «Да, конечно». Я снова улыбаюсь:
— Ну что ж, тогда пошли.
Я еду к тиру в Сан-Фернандо-Вэлли. Прежде чем выйти из машины, я долго смотрю на тир, собираясь с силами. Здание чисто функциональное, краска на стенах давно облезла, а окна, наверное, не мыли испокон веку. «Как пистолет», — думаю я. Оружие может выглядеть не блестяще. Но имеет значение только одно: можно ли из него стрелять? Это потрепанное здание точно такое же. Сюда захаживают очень «серьезные» люди. Я не имею в виду энтузиастов. Я имею в виду мужчин (и женщин), которые всю свою жизнь пользуются оружием, чтобы убивать людей или охранять их покой. Вроде меня.
Я смотрю на Бонни и криво улыбаюсь.
— Готова? — спрашиваю я.
Она кивает.
— Ну что ж, тогда пошли.
Я знакома с хозяином. Он снайпер. Бывший морской пехотинец. У него теплый взгляд, но за ним прячется холод. Он видит меня и рокочет низким басом:
— Смоуки! Давненько тебя не видел!
Я улыбаюсь, показываю рукой на шрамы:
— Немного не повезло, Джаз.
Он замечает Бонни и улыбается ей. Она в ответ не улыбается.
— А это кто?
— Это Бонни.
Джаз всегда отлично разбирался в людях. Он понимает, что с Бонни не все в порядке и не утруждает себя дежурным «Привет, ласточка, как ты поживаешь?». Просто кивает и смотрит на меня, положив руки ладонями на прилавок.