Человек из тени

Мне просто повезло, что кончились патроны. Думая об этом сейчас, я вспоминаю, что она даже не замедлила движения, продолжала двигаться ко мне, пока не подошла достаточно близко, чтобы забрать у меня пистолет и отбросить его в сторону. Что было после этого, я практически не помню.
— Я могла тебя убить, — шепчу я.
— Да нет. — Она снова улыбается. Улыбка по-прежнему печальная, но сквозь нее уже проглядывает та задорная Келли, которую я знаю. — Ты целилась мне в ногу.
— Келли, — я говорю это с укоризной, хотя и мягкой, — я все помню.
Я не целилась ей в ногу, я целилась ей в сердце.
Она наклоняется вперед и смотрит мне прямо в глаза:
— Смоуки, я доверяю тебе больше, чем доверяю кому-либо в этом мире. В этом смысле ничего не изменилось. Не знаю, что еще могу тебе сказать. Разве что я никогда больше не буду разговаривать с тобой на эту тему.
Я закрываю глаза.
— Кто знает!
Молчание.
— Я. Команда. Заместитель директора Джонс. Доктор Хиллстед. Больше никто. Джонс об этом позаботился.
«Вранье, — думаю я. — Онизнают».
— Пока ты была в обмороке… Кстати, почти два часа.
Я чувствую, что она не все мне сказала.
— И что?
— Ну… тебе надо знать. Доктор Хиллстед знает о твоей реакции на это известие. Он, Дженни и остальные члены команды.
— Ты не сказала Джонсу?
Она отрицательно покачала головой.
— Почему?
Келли отпускает мою руку. Она выглядит смущенной, что для нее необычно. Встает и принимается ходить по палате.
— Я боюсь — мы все боимся, что, если расскажем, он все прихлопнет. Решит, что ты никогда не сможешь вернуться к работе. Вообще никогда. Мы знаем, ты и сама можешь принять такое решение. Но мы хотим, чтобы у тебя был выбор.
— Все согласились?
Она поколебалась.
— Все, кроме Джеймса. Он сказал, что сначала хочет поговорить с тобой.
Я закрываю глаза.
— Ладно. Пришли его. Пока я не знаю, как поступлю, Келли. Одно знаю точно: хочу вернуться домой. Хочу забрать Бонни, уехать домой и постараться во всем разобраться. Мне нужно утрясти все в голове раз и навсегда, или мне конец. Вы можете тут возиться с отпечатками и всем остальным. Мне нужно домой.
Она смотрит на пол, затем поднимает глаза на меня:
— Я понимаю. Приведу все в действие.
Она идет к двери. Останавливается и поворачивается ко мне:
— Есть еще одно, о чем тебе стоит подумать, лапонька. Ты знаешь оружие лучше, чем все, с кем мне приходилось встречаться. Возможно, когда ты навела на меня пистолет и нажала на курок, ты знала, что обойма пустая. — Она подмигивает и уходит.
— Возможно, — шепчу я сама себе.
Но я так не думаю.
Я думаю, что в тот момент я нажала на курок, потому что хотела, чтобы весь мир умер.
  
20
 
Джеймс входит и закрывает за собой дверь. Садится на стул рядом с кроватью. Молчит, и я не могу понять, о чем он думает. Впрочем, как всегда.
— Келли сказала, что ты хотел поговорить со мной, прежде чем решить, крысятничать насчет меня Джонсу или нет.
Он отвечает не сразу. Сидит и смотрит на меня. Очень утомительно.
— Так как?
Он поджимает губы.
— Вопреки тому, что́ ты скорее всего думаешь, я не возражаю против того, чтобы ты полностью вернулась к работе, Смоуки. Честно. Ты хорошо выполняешь свои обязанности, а для меня компетенция — главное.
— И что?
— Меня смущает то, что ты только на полпути. — Он жестом показывает на мое тело, распростертое на больничной койке. — Вот это, к примеру. Ты опасна, потому что ненадежна.
— Да чтоб ты сдох.
Он игнорирует мой выпад.
— Это правда. Подумай хорошенько. Когда мы с тобой были в квартире Энни Кинг, я видел старую Смоуки. Компетентную. И все остальные тоже. Келли и Алан уже снова начали на тебя полагаться. Вместе мы нашли улики, которые иначе бы были утеряны. Но хватило одного письма, и ты с копыт долой.
— Тут немного сложнее, Джеймс.
Он пожимает плечами:
— Только не в свете того, что действительно имеет значение. Или ты возвращаешься полностью, или совсем не возвращаешься. Потому что, если ты вернешься в таком виде, ты будешь для нас грузом. Теперь я скажу, на что готов согласиться.
 
— Валяй.
— Или ты возвращаешься в полном порядке, или ты, черт побери, держишься от нас подальше. Если ты возвращаешься в таком перекрученном состоянии, я иду прямиком к заместителю директора Джонсу, а если он не согласится с моими доводами, буду лезть выше, пока кто-нибудь не прислушается и не отправит тебя пастись на лужок.
Меня охватывает дикая ярость.
— Ну и наглый же ты урод.
Но его ничем не пробьешь.
— Так обстоят дела. Смоуки, я доверяю тебе. Если ты дашь мне слово, я знаю, что ты его сдержишь. Вот чего я хочу. Возвращайся в порядке или не возвращайся совсем. И это не подлежит обсуждению.
Я смотрю на него. И не нахожу в нем ни капли жалости.
«Да и не так много он просит, — неожиданно понимаю я. — Его доводы вполне резонны».
Но все равно я его ненавижу.
— Я даю тебе слово. Теперь убирайся отсюда к такой-то матери.
Он встает и уходит, даже не оглянувшись.
  
21
 
Мы вылетаем рано утром и во время перелета молчим. Бонни сидит рядом со мной, держит меня за руку и смотрит прямо перед собой. Келли сообщила мне, что к моему дому будут приставлены два агента. Я не думаю, что убийца нагрянет ко мне сейчас, но безмерно рада охране. Еще Келли сказала, что идентифицировать отпечатки пальцев удалось. Да, действительно счастливый денек.
Я вся на нервах. Настоящий клубок боли и паники. Меня терзают не эмоции, а реальность. И эта реальность — Бонни. Она усугубляет мое смятение, поворачивая ко мне голову и открыто глядя мне в лицо. Она несколько секунд разглядывает меня, затем возвращается к неподвижности, к взгляду, которому тысяча лет.
Я сжимаю пальцы в кулак и закрываю глаза.
Материнство страшит меня. Потому что именно об этом в данном случае и идет речь. У Бонни никого нет, кроме меня, а впереди мили и мили. Мили, наполненные школьными занятиями, рождественскими утрами, профилактическими прививками, понуканиями типа «Ешь овощи» и «Чтоб дома в десять», уроками автовождения, и так далее и тому подобное. Все те замечательные банальности, большие и маленькие, которые входят в понятие «ответственность за жизнь другого человека».
У меня была на этот счет система. Вот только дело в том, что тогда речь шла не только о материнстве, речь шла о родительской ответственности. У меня был Мэтт. Мы перекидывались проблемами, спорили по поводу того, что лучше всего для Алексы, любили ее вместе. Быть родителем очень часто означает не иметь уверенности в том, что ты все делаешь так, как надо, и испытывать облегчение оттого, что есть с кем разделить вину.
У Бонни теперь только я. И больше никого. Заговорит ли она когда-нибудь? Найдет ли новых друзей? Бойфренда? Будет ли она счастлива?
Я осознаю: паника моя проистекает из того, что я ничего не знаю о девочке. Я не знаю, хорошо ли она училась. Я не знаю, какие передачи она любила смотреть по телевизору или что предпочитала на завтрак. Я не знаю ничего.
Страх все растет и растет, я мысленно что-то бормочу, и мне ужасно хочется открыть боковой люк, выпрыгнуть и лететь, крича, кувыркаясь, рыдая и…
И тут в моей голове звучит голос Мэтта. Мягкий, низкий, успокаивающий. «Ш-ш-ш, детка. Дорога начинается с первого шага, и ты его уже сделала».
«Что сделала?» — мысленно скулю я в ответ.
Я чувствую, как он улыбается. «Ты ее взяла. Она принадлежит тебе. Что бы потом ни случилось, как бы ни было трудно, ты ее взяла, и этого у тебя никогда не отнять. Это первое правило мамы, и ты его выполнила. Все остальное придет само собой».
Мое сердце сжимается.
Первое правило мамы…
У Алексы были проблемы. Она вовсе не была идеальным ребенком. Ей постоянно нужна была поддержка, уверенность, что ее любят. В такие моменты я всегда говорила ей одно и то же. Я заключала ее в объятия, прикасалась губами к волосам и шептала: