Ночники
- Я не стану тебя отпускать, - сказал он, неосознанно подражая голосу матери и её типичным словечкам, - пока не подумаешь о своём поведении. Я хочу, чтобы ты снова стал моим другом. Только скажи мне, что больше не будешь пытаться сбежать, и я сразу тебя выпущу.
Он остался жить в семье Кудряшовых, как выразился Федька, "в доме старого, уважаемого рода". Никто из дылд не был против - они занимались какими-то хозяйственными делами, но когда требовалось решение в по-настоящему важном деле, слово оставалось за младшим членом семейства. Или лучше сказать "самым маленьким"? Данил честно попытался разобраться кто из них кто и каким образом здесь построены родственные связи, но в конце концов махнул рукой. Все дылды одинаковые, как уродливые статуэтки из египетской гробницы... ясно одно: рано или поздно они станут детьми, заносчивыми, дурашливыми, задумчивыми, забияками, напускающими на себя деловой вид, словом, детьми - а с ними уже можно иметь дело.
По крайней мере, в этом мире (судя по тому, что первый же ребёнок, которого он встретил, когда сошёл со своего трамвая-между-мирами, оказался Фёдором).
Целые дни они посвящали прогулкам и играм. Данил подмечал отличия между этой Самарой, крупным торговым городом на крупной же реке, и Самарой в его родном мире. Фёдор, казалось, знал мальчишек и девчонок во всём городе, со вторыми он вежливо раскланивался и ритуально, нежно дёргал за косы, а с первыми обнимался и со смехом тряс за грудки. Каждый новый знакомый принимал Данила как старого приятеля, с которым он где-то (и когда-то) да успел уже завести приятное знакомство. И никто не торопился наградить его обидным прозвищем, никто не пытался толкнуть в лужу! Не было такого малыша, который не занимался бы каким-нибудь важным делом и не получал от него такого удовольствия, что под языком вспыхивал настоящий пожар, заставляя человечка говорить и говорить. "Делом всей жизни" Фёдора были изобретения; он с удовольствием демонстрировал новому другу те, которыми особенно гордился. Например, кусок резины с клубничным вкусом, который можно жевать бесконечно. Или дом для дерева, с лямками и парашютом, который при желании можно таскать с дерева на дерево - допустим, в многодневных походах. "Прекрасно защищает от хищников, - сказал Фёдор - Кроме тех, которые лазают по деревьям".
- Ты ещё не изобрёл сверхлетучие шары? Я всегда хотел улететь в небо на воздушных шариках. Смотреть сверху на людей и думать, что вот я их вижу, а они меня нет, потому что никогда не поднимают головы. На каждом встречном облаке я могу написать своё имя, как космонавты пишут на астероидах. И эти облака потом поплывут куда-то очень далеко, на другой край земли, и я с ними.
- Что, прям так и сказал? - умилился я. - Очень поэтично для маленького мальчика. Прямо Лермонтов в зародыше. Или Пастернак.
- Ну, может не совсем так, - признал Данил. - Вы верно сказали. Я ведь был маленьким. Ну что, я не заслужил ещё права посидеть за рулём "жука"?
- Не раньше, чем я услышу конец этой истории, - сказал я.
Данил кивнул, как будто ничего иного и не ожидал.
Фёдору идея с воздушными шарами показалась очень даже неплохой.
- Ты не хочешь сам стать изобретателем? - спросил он. - Это интересно и очень весело. Важно только одно - иметь в голове много замечательных идей... а у тебя с этим проблем нет.
- Я ещё маленький, - стеснительно сказал Данил. Хлопнул себя по лбу. - В смысле, это, наверное, не моё.
Фёдор с упоением сказал:
- Когда ты найдёшь дело всей жизни, ты больше не будешь ни в чём нуждаться! Любая трудность тебе будет по силам, любой забор покажется лишь кочкой, которую легко перешагнуть.
- В вороньем городе я уже нашёл себе дело всей жизни, - припомнил Данил. - Я носил мышей в карманах и спасал человеческие головы от вороньих клювов. Спас целых семь!
- Вот видишь, - сказал Фёдор, хлопнул приятеля по плечу и легко рассмеялся. - Значит, найдёшь и здесь! Просто дай себе время. Развлекайся, смотри по сторонам и слушай своё сердце.
А сердце определённо пыталось что-то нашептать Данилу. По утрам оно принималось бешено стучать, как антилопа со связанными ногами, которая пытается пуститься вскачь, но не может, а по вечерам молчало - как малыш ни вслушивался, он не мог дождаться от него ни единого звука. Кровь из носа теперь шла почти без конца. Данил не выходил из дома без вороха носовых платков.
- Его нужно показать доктору, - говорила бледная женщина, Мария, прижимая руки к переднику, постоянному своему предмету одежды.
- Этот мальчик из другого времени, - терпеливо объяснял ей Фёдор, - из другого пространства. Не удивлюсь, если это вовсе не кровь, а вишнёвый сироп.
Данилу собственная кровь вишнёвым сиропом не казалась, но он промолчал. Ему вовсе не хотелось, чтобы эти люди испытывали из-за него какие-то беспокойства. Кроме того, любой день из череды проходящих под знаком этой, другой Самары, отличался необыкновенной лёгкостью: казалось, один сильный толчок левой ногой от мостовой может отправить его в космос, а правой - так и вообще на Марс. В то же время иногда эти ноги были словно ватными. Данил часто падал, но тут же как ни в чём ни бывало со смехом поднимался. Кто-то как будто вытащил его чувствительность из розетки.
Один раз он, сам того не заметив, вдруг оказался в гостиной в компании того самого новорожденного старика - выглядел он всё так же ужасно. Словно намалеванное рукой первобытного человека на камне лицо. Руки и ноги не толще конечностей Данила. Под глазами набухли болезненные мешки - однако сами глаза сфокусировались на ребёнке. Они были блеклые и внимательные, готовые поглотить всё, к чему прикоснутся, как бездонный пересохший колодец. Данил посчитал в уме - старику была, наверное, неделя от роду.
Он что-то прошамкал, шлёпая губами. Данилом мгновенно овладела робость.
- Что, деда?
- Бедный мальчик истекает кровью, - бубнил он, подкатываясь в своей коляске к Данилу всё ближе. - Эта дурная кровь. Скоро она вся из тебя выйдет.