На склоне лет

Извещение Люсиль привлекает внимание нескольких любопытных. Соображения, услышанные на лету: «Мадемуазель де Сен-Мемен следовало додуматься до этого раньше…», «Самое время кому-то заняться этой библиотекой…», «Вот увидите, им никогда не прийти к согласию по поводу подбора книг».
Помещение, отведенное под библиотеку, расположено на третьем этаже. Комната небольшая, и ее жалкую обстановку составляют несколько полок, длинный стол, три стула. Впечатление полной заброшенности. Некоторые книги потрепались и нуждаются в том, чтобы их заново переплели. Я купил несколько рулонов прочной бумаги, коробочку этикеток. Перебирать книги — занятие не скучное. Оно напоминает мне школьные часы, когда мы обертывали учебники и тетрадки в обложки и выводили на них надписи: «Мишель Эрбуаз. Шестой классический». Я прикидываю: с тех пор прошло шестьдесят пять лет. Какой кошмар!
В два часа появляется Люсиль. Я улыбаюсь. Она облачилась в серый рабочий халат. Под мышкой — журнал регистрации.
— Ни дать ни взять — школьная учительница, — говорю я. — Ваш муж не возражал?
— Не слишком. Но он не поверил, что мысль возродить библиотеку принадлежит мне. Он вообразил, что она была мне кем-то подсказана.
— И остался недоволен?
Передернув плечами, Люсиль усаживается за стол, открывает журнал и достает очки из футляра. К счастью, они ее не старят. Но придают серьезный вид, который чуточку устрашает. За дело! Я снимаю с полок все книги на «А». Объявляю Люсиль автора и название книги. Она заносит в каталог. У нее милый, четкий почерк, немного крупный на мой вкус, аккуратный, старательный. Я ничего не смыслю в графологии и тем не менее чувствую, что этот почерк говорит об упорном характере, не в пример мне. Склонившись над Люсиль, я произношу трудные имена авторов по буквам, — по правде говоря, такие попадаются редко, и все они ей известны. Духи, которыми она пахнет, хорошо подобраны. Сочетание ароматов кожи и цветов. На ее шее золотая цепочка. Такой взгляд на женщину, сверху, всегда немного пьянит. Не довольствуясь тем, что видят, глаза ощупывают ее.
Мы разговариваем шепотом. Бархатистая, расплывчатая тишина. И когда я бормочу: «Клод Авлин, „Двойная смерть Фредерика Бело“», я как бы отпускаю нежнейший комплимент. Я удаляюсь от нее. Ищу на полках других писателей на «А», которые от меня еще ускользнули. Приношу Робера Арона.
— Вот автор, который доставит удовольствие Ксавье, — замечает она.
— Кто такой Ксавье?
— Мой муж. Меня зовут Люсиль. А вас?
— Мишель.
— Какое милое имя. Мишель — это звучит молодо!
— О! Не издевайтесь.
— Но… я и не издеваюсь. Сколько вам?.. Шестьдесят пять, шестьдесят восемь?
— Увы, чуть больше.
— Ну что ж, вам их не дашь.
Уже одно откровенное признание! Но по ее инициативе. Мне не в чем себя корить. Теперь мы клеим ярлычки. Она старательно выводит на них названия. И вдруг проверяет время на ручных часиках.
— Три тридцать! Просто невероятно. Мне кажется, мы только что приступили к делу. Я убегаю, но завтра приду опять. Я чудесно провела время.
Мы обмениваемся рукопожатием, и она спешит уйти. По милости своего тюремщика! Я присаживаюсь на краешек стола. Значит, она чудесно провела время. А ведь прошло всего лишь несколько дней после смерти Жонкьера. Однако по какому такому праву я стал бы ее упрекать — я, кто еще совсем недавно и сам готовился распрощаться с жизнью? А сегодня жизнь меня интересует! И даже очень! Должен признаться откровенно. Узнаю это состояние приятной истомы, а также эту потребность перебирать в памяти слова и паузы, чтобы ничего не упустить. Я уже испытывал подобное состояние, но как же давно это было! Это оно возвращает меня к годам юности. Урок филологии. Я сижу за партой рядом с брюнеточкой… Как же ее звали?.. Мы с ней занимались по одному учебнику и перелистывали страницы, прижавшись плечом к плечу. Через все эти годы я пронес ощущение блаженного состояния, в каком тогда пребывал, — нечто сравнимое с тем ощущением, какое испытываешь, сидя перед костром. Не любовь и тем более не страсть. Просто влечение, какое должны испытывать два зверька, свернувшись в одной норке.
 
И все это потому, что Люсиль сказала: «Какое милое имя. Мишель — это звучит молодо!» Именно эти слова и послужили толчком ко всему. Давай, давай! Встряхнись, старина!
За ужином Вильбер за нами наблюдает. Его безошибочное чутье подсказывает: что-то произошло. Даже если бы я сам ни о чем не догадался, его поведение свидетельствовало бы о том, что между Люсиль и мною состоялся тайный сговор и теперь нас стало двое против одного. Когда Люсиль захотела помочь ему разобраться с лекарствами, он сухо поблагодарил и распрощался раньше обычного.
— Но что я ему сделала? — спрашивает Люсиль.
— Ничего, — рассмеялся я. — Вы уделили ему недостаточно внимания. Знаете, ведь он улавливает все нюансы.
Я принялся разъяснять ей психологию Вильбера, и ко мне вернулось былое остроумие, которое ее явно восхищало.
— Перестаньте, Мишель! — сказала она, давясь от смеха. — Какой вы злой!
Люсиль схватила меня за запястье и тут же отпустила. Она зарделась.
— Простите. Это вырвалось у меня нечаянно.
— Тем лучше! — сказал я. — Значит, отныне я буду называть вас Люсиль.
Мы смущенно умолкли. Я мысленно ругал себя. Кто этот незнакомец, который теперь пустился ухаживать за женщиной без моего ведома? И как мне его обуздать? Люсиль отказалась от кофе, который я ей предложил. Она встала и протянула мне руку.
— Спокойной ночи, Мишель. До завтра, в тот же час, в библиотеке.
Ну и вот! Теперь я жду завтрашнего дня, и никакое снадобье меня не усыпит. Сон мне заказан. Меня одолевают вопросы. Пока я не проясню причин ее развода, характер ее ссоры с Жонкьером, покоя мне не найти. Но на это потребуется время! И я хочу быть уверенным, что, пока суд да дело, не влюблюсь. Старческая мнительность! В мои-то годы! Разве же Арлетта не поставила на мне крест отныне и навек…
Но в конце-то концов, Эрбуаз, полно тебе искать лазейку. Ежели ты с таким нетерпением ждешь завтрашнего дня, то о чем это говорит?
  
Глава 5
 
Клеманс:
— На вашем месте, господин Эрбуаз, я бы сменила врача. Разве же это дело, что ваш ишиас так затянулся. Вы и сами прекрасно видите: все эти уколы как мертвому припарки. Если вы станете колоться и дальше, то превратитесь в инвалида.
Вот пугающее слово, в котором звучит угроза окончательно выбыть из строя. Я протестую, спорю с Клеманс, как будто ее признание, что она преувеличивает, сможет заставить мою хворь отступить. Но ведь мне так необходима отсрочка. Из-за Люсиль! Чтобы прекратить этот разговор, я пообещал Клеманс обратиться к другому доктору. Она рекомендует мне врача, который пользует Рувра.
— Кстати, — спрашиваю я, — как его самочувствие?
— Без перемен.
Клеманс подозрительно глядит в сторону моего туалета, словно опасаясь, что председатель прячет там соглядатая. Она обожает всякую таинственность.
— Со здоровьем у него неважно. Это правда. Он в плачевном состоянии, — тихо говорит она, словно поверяя секрет. — Однако меня не разубедишь, что при всем при том он еще и ломает комедию.
— Почему?
— Почему? Да чтобы сильнее тиранить бедняжку жену, черт побери. Я не хотела бы прослыть злым языком, но бывают моменты, когда я спрашиваю себя: а может, он на ней что-то вымещает? Некоторые мужчины ничего не прощают.
Эти слова задели меня за живое. Я решаю отшутиться.
— У вас не осталось в жизни никаких иллюзий, — говорю я.
— Чего нет — того нет. И уже давно. Что же касается господина Рувра, то я доподлинно знаю, что он может ходить, когда ему это вздумается. Не далее как вчера Фернанда засекла его в коридоре.
— В котором часу?
— Примерно в два с четвертью — полтретьего.
— А я полагал, что после обеда у него тихий час.
— Возможно. Но стоит жене отлучиться, а в коридоре ни души, то почему бы не высунуть нос из берлоги и не устроить себе переменку. Все шито-крыто.