Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
— В чем дело? — сухо спросил он.
— Маленький домик на побережье, — сказал Ружин, разваливаясь в кресло свободно, без стеснений. — Уютный, комфортабельный, вокруг ни души, тишина. Это сейчас как раз то, что мне надо, устал.
— Вы это о чем? — лениво спросил Кадаев и скупо пошевелил пальцами, отсылая маникюршу.
— О кредите.
— Не понял… — лицо бесстрастное, сонное, проводил взглядом стянутую халатом девушку, глаза оживились.
— Я отпустил Колесова, — сообщил Ружин. — Как и договаривались. Уговор дороже денег.
— Его отпустил закон, — наставительно заметил Кадаев и, усмехнувшись, добавил: — И Рудаков…
— Ноу меня есть человек, которому Колесов продавал…
— Он опознал мальчика? — перебил Кадаев.
— Нет. Но я знаю, что на него надавили, и я могу…
— Вот видите, — опять перебил его Кадаев и развел руками, улыбнулся учтиво, сочувственно: — Поздно. Я решил оставить домик себе. Чудное местечко, — посмотрел на часы, охнул, объявил вежливо: — Время. Спешу.
— Машина уже не новая, барахлит, менять надо, — не унимался Ружин, протянул руку, вопрошая, ерничая.
Кадаев встал, застегнул пиджак, открыл кейс, принялся складывать бумаги.
— Квартирка тесная, женится хочу, — Ружин обе руки протянул, как нищий на паперти к проходящему отцу святому. — Особнячок бы о два этажа, как у вас…
Кадаев надавил кнопку звонка к секретарше. Она вошла, ладная, мягкая.
— Проводите товарища, — попросил Кадаев. — Он запамятовал, где выход.
Ружин легко поднялся, разочарованно покачал головой, почесал затылок.
— Вот так, за все хорошее, — сказал. — Вот она, монаршья благодарность. Вот так.
Шагнул к секретарше, улыбнулся обаятельно, неожиданно шлепнул ее по блестящему заду, громко шепнул ей, оторопелой:
— Позвоню, не переживай, — и, смеясь, направился к двери.
Коридор, как туннель черный, мрачный, сырой, никакого тепла, уюта, как раньше, машинка бьет звучно, жестко, тупо в голове отдаваясь. Ружин шел, рукой касаясь стены, разбитый, вдруг стал опасаться, что упадет невзначай. Скверно. Вышел в вестибюль. Здесь светло, шумно, улыбки. Осмотрелся. Все вымученным, фальшивым показалось. Но все-таки жизнь. Взбодрился. Среди хаоса звуков различил музыку, веселую, бесшабашную. Это в ресторане. Уходить расхотелось. За окнами мрачный, враждебный вечер, дома тоска. Зашагал к ресторану. Тепло. Привычные запахи. На лицах отдохновение, плевать, что пьяное, ненастоящее. В зале полумрак, серебристо-фиолетово поблескивают вертящиеся светильники под потолком. Подошел к стойке бара, взобрался на табурет. Бармен тут как тут. Молодой, холеный, руки белые.
— Отдыхаем? — спросил как родного.
— Ищу истину.
— А истина, как известно, в вине, — засмеялся бармен.
— В коньяке, — уточнил Ружин.
— Понял, — откликнулся бармен.
Ружин выпил, жестом показал повторить. Посвежело в груди. Все ерунда. Разберемся. Надо жить. Еще выпил. Совсем хорошо. Много интересных женщин в зале. Просто россыпь. Такое нечасто бывает. Надо воспользоваться. Расправил плечи, нацепил насмешливую полуулыбочку, сразу почувствовал, заметили, поглядывают игриво, кошечки. Можно выбирать.
Зацепил взглядом одну. Хорошенькая. Носик короткий. Рот большой, пухлый, движения нежные, естественные. В компании, но вроде как и одна, без кавалера. То, что надо. Сейчас музыка заиграет, и надо идти. Он элегантно и проворно проберется между столиков, раскованный, спортивный, шагая, будет ловить ее взгляд, она непременно его заметит, как только начнет он свой путь, и будет поглядывать чуть настороженно, скрывая любопытство и зарождающийся интерес… Его опередили, кто-то полный, черноволосый, в белом костюме, с сытой самодовольной спиной, склонился над милой женщиной, толстые ручки протянул, перстни сверкнули призывно, она замялась, улыбнулась робко, но все-таки встала, воспитанная, да и без кавалера к тому же. Черноволосый выпрямился, повернулся боком, взяв женщину под локоток, и Ружин узнал его. Гарабов. Уже на воле. Уже водку пьет. Уже на молоденьких девочек потные глазенки растопыривает. Когда они его отпустили, интересно? Днем? Под вечер? Расторопные ребята… Гарабов привычно прижимал к себе женщину, терся о нее крепеньким своим кругляшом-животиком, поедал ее сладкими замутневшими глазками. Женщина улыбалась вымученно, откидывала то и дело голову назад, когда Гарабов особо назойливо тянулся к ее шее мокрыми губами. Может быть, все это было и не так. Может быть, Гарабов был сдержан, учтив и обаятелен и вальсировал легко и умело, как на занятиях в танцевальном классе, пристойно шутил и не делал гнусных предложений. Но Ружину виделось иначе, вот виделось, и все тут, а может, не просто виделось, а так оно и было на самом деле… Женщину он уже не замечал, не до нее, взгляд держался только на Гарабове, губы дергались нервно, и пальцы на руках ломило от холода. Почему так? Жарко же в зале. Музыка кончилась. Гарабов повел женщину к столику, все так же под локоток, говорил что-то, глядя ей в ухо, совал в руки какой-то маленький белый сверточек, она покрутила головой, не взяла, села наконец. Ружин слез с табурета, кинул деньги на стойку. Бармен откликнулся тут же:
— Нет, нет, за счет заведения. Как всегда.
— Я не против, — ответил Ружин и сгреб бумажки.
Он вышел в вестибюль и увидел, как за Гарабовым закрылась дверь туалета. Ружин двинулся следом. Возле умывальников сидел старик швейцар. Он подавал полотенце тем, кто умывал руки, на тех, кто не умывал, а их было большинство, шипел матерно, но тихо, под нос, нарывался уже пару раз на крепкие тычки врагов гигиены, теперь осторожничал, но сдержаться не мог. Он щербато заулыбался, завидев Ружина, тот кивнул, сдвинув брови для устрашения, приказал:
— Встань у двери. Никого не пускай. Скажи, вода прорвалась.
Сплюнул звучно, нетвердо прошел к кабинкам, прислушался, шагнул к крайней, рванул дверь на себя, она открылась, щеколда повисла на одном тощеньком гвоздике. Гарабов, стоя спиной, мочился, вздрогнул, втянул голову в плечи.
— Ты обещал запомнить меня, — скалясь, сказал Ружин. — Смотри. Я это или не я?..
Гарабов не поворачивался, застыл, волосок на голове не шевельнулся. Ружин ухватил его за воротник замечательного импортного пиджака, с силой потянул на себя, вытащил его, обмякшего, из кабинки, ширинка расстегнута, штаны меж ног намокли, жалкий. Гарабов заверещал высоко, скрываясь:
— Меня отпустили. Ваш начальник. Сказал, все кончено. Что вам надо?!
— Ты зачем девушку мою трогал? — дружелюбно спросил Ружин.
— Какую девушку? Я ничего не знаю.
— С которой танцевал…
— Я не знал, что она ваша…
— Надо знать, — назидательно и строго произнес Ружин. — Надо было видеть… Подошел бы и спросил. А я бы не разрешил.
— Я не знал, я ничего не знал. Поверьте, — Гарабов приложил руки к груди.
— Надо знать, — с пьяноватым упорством повторил Ружин.
— Бред какой-то, — пробормотал Гарабов.
— Оскорбляешь? — осведомился Ружин.
— Что вы, что вы… — зачастил Гарабов. — Никогда.
— Что ты ей предлагал? — спросил Ружин.
— Ничего плохого. Встретиться… Но я же не знал.
— Наркоту предлагал? — грозно навис над ним Ружин.
— Бог с вами…
— И ее, милую, чистую, втянуть хотел, как и Колесова, как и мальчишек из интерната… Дети ведь они ж… — Ружин сокрушенно потряс головой. — А ты им… Сволочь! Наркоту ей предлагал! Я знаю! — заорал он и оттолкнул Гарабова от себя. Тот сделал два неловких шага, споткнулся и, пытаясь удержаться, угодил рукой в заполненный мочой писсуар. Достал платок, морщась и отворачиваясь, вытер руку, платок кинул в угол.
— Я вам все расскажу, — успокоившись, проговорил он. — У меня уже все написано. Я покажу.
Он полез во внутренний карман пиджака и вынул маленький никелированный подарочный пистолет.
— А теперь руки на стену! — сказал он Ружину. — Ноги назад. Пьяный идиот!
Ружин тряхнул головой, задышал часто, кровь кислородом наполняя, как некстати этот коньяк, стал поворачиваться медленно. Когда оказался боком к Гарабову, резко выкинул правую ногу, вышиб пистолет пяткой, той же пяткой ткнул Гарабова в грудь, тот шатнулся, упал на кафельный пол. Начал подниматься, но тут Ружин опять опрокинул его сильным ударом: