Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
— Нездоровится… — солгала Нина.
— Вы извините! — слащаво улыбаясь, сказала Валя матери. — Нам надо поговорить с глазу на глаз.
— У моей дочери нет секретов, — сказала мать.
— Ах, так?!. Тогда что ж? Тогда я скажу при вас… Нине надо выйти на работу немедленно. Иначе ее отправят в Германию. Я знаю… А кроме того, господину лейтенанту известен состав вашей семьи…
— Что это значит? — глухо спросила мать.
— То самое и значит, — дерзко ответила Валя. — Я вам удивляюсь! Вы взрослая женщина, а простых вещей не понимаете. Вы думаете, оккупационные власти могут мириться с саботажем? Они хорошо относятся только к тем, кто к ним хорошо относится…
Мать выпрямилась, держась за горло. Нина хорошо знала этот жест и знала, что за ним последует.
— Мамочка! Не надо! — крикнула она. — Нельзя!.. Уйди… Я сама…
Мать поняла предостерегающие интонации в голосе дочери, вышла, хлопнув дверью.
— Скажите, какие тонкости! — пробормотала Валя.
— Иди, скажи, я завтра приступлю… — сказала Нина. — Иди…
И она начала работать на бирже переводчицей. Ради матери и маленького братишки. Чтобы сохранить им жизнь.
По ночам плакала: хотела стать такой, как партизанка Таня, а стала немецкой пособницей!
И думала: может быть, удастся найти каких-нибудь ребят, таких, как юноша с русыми волосами или парень в сером пиджаке? Должно же быть в городе подполье! Ведь всюду шепотком говорят о партизанах! Так неужели нельзя найти кого-нибудь, кто бы указал, что делать, как бороться?
На ее горе, в дом повадился ходить тот офицер, что приказывал денщику поднести ведра. Офицер жаловался на скуку и одиночество, приносил шоколад, хлеб и мясо и подолгу засиживался в гостях, словно не понимал, что его не могут выгнать… Ни в чем другом упрекнуть офицера нельзя было. Он держался чрезвычайно корректно, читал Нине вслух стихи Гёте, призывая вместе с ним восхищаться глубиной мыслей веймарского олимпийца и часто рассказывал о своем доме в Майнце, о своей матери, очень хорошей и доброй, но недовольной сыном: он до сих пор не женат, а матери хочется иметь дочь и нянчить внуков…
— Мы высоко чтим семью! — вздыхал офицер и глядел на Нину страдающими глазами.
Вскоре на кухоньку, где жила семья Нины, зачастили соседки, а то и вовсе незнакомые люди с просьбами. Один просил устроить сына на работу в городе, другая — походатайствовать за больную дочку, которую направляют на рытье окопов.
— Но почему вы обращаетесь к нам? — удивилась мать, услыхав первую просьбу.
— Ну так как же? — теребя пальцами подол, смущенно сказала просительница. — Ведь дочка-то ваша… Мы же знаем…
— Что вы знаете? — испуганно воскликнула мать. — Что?..
— Да уж… — сказала просительница. — Ой, я не сужу! Не сужу!.. Но уж помогла бы своим-то!
— Уходите! — сказала мать. — Моя девочка ни в чем не виновата! Слышите? Ни в чем! Если ее оклеветали…
— Ведь я ничего, — сказала просительница. — Голубушка! Я ж понимаю!.. Милая! Я ж не сужу!.. Да ведь чего ей стоит-то? Одно словечко скажет, и все! Небось не откажет ей…
— Уходите! — крикнула мать.
Просительница поджала тощие губы.
— Гоните? Та-а-ак… Ну, благодарствую… Очень, значит, хорошо!
Она ушла и, наверное, со злости наплела три короба сверх того, что слышала от таких же сплетниц, как она сама. Но поток просителей не иссякал. Только теперь начали приходить с подарками.
В маленьком домике подарков не принимали. Нина пыталась помогать людям и без подарков. Но когда ей удалось несколько раз помочь, молва окончательно утвердила за ней славу немецкой девки.
— Брось! Даром бы они ничего делать не стали! — услышала однажды Нина пересуды ожидавших ее просительниц. — А лейтенант энтот, видно, на баб слабоват, вот и не может хахальнице отказать…
— Уж это как бог свят! — поддержали бабьи голоса.
Каждый день на бирже Нина видела Валю. Та ничего не скрывала, прямо говорила, что живет с немецким комендантом. У нее появились модные туфельки, платья, духи. Но Валя завидовала Нине:
— Мой дурак женат. А тебе опять счастье! Уедешь к своему Генриху в Майнц, королевой заживешь!
— Я не собираюсь замуж! — отрезала Нина.
— Рассказывай! — похохатывала Валя, заводя глаза. — Ох, и хитрая же ты! Правильно, Нинка, води его подольше за нос! Накаляй! Мужики, когда накалятся, любую глупость сделают!
Откровенничать с Валей, открывать ей свои настоящие желания было бы непростительно. Нина молчала. Но мечта найти в городе настоящих ребят не оставляла ее. И однажды счастье, казалось, улыбнулось Нине. Торопясь с работы домой, она приметила вечером в переулке знакомую мужскую фигурку. Тот самый парень в сером пиджаке… Парень оглянулся, убыстрил шаги.
— Постойте! — крикнула Нина, понимая, что нельзя упускать случая. — Постойте!
Парень остановился. Нина подбежала к нему, остановилась, не к месту улыбнулась:
— Не узнаете?.. А я вас сразу узнала!.. Помните, в очереди?..
Парень смерил ее презрительным взглядом, но сказал равнодушно:
— Обознались, девушка.
— Ну как же! — покраснела, заволновалась Нина. — Вы еще соседку мою упрекнули… А она на вас набросилась… И еще один мальчик подходил… Русый такой… Помните? Я вас помню, помню!
Парень оглянулся — вокруг никого не было. Он приблизил к Нине искаженное ненавистью лицо.
— Запомнила, сука? Так забудь! Забудь! А то худо будет!
Она отшатнулась, униженная, растоптанная, оскорбленная, а когда опомнилась, парень уже удалялся, все убыстряя и убыстряя шаги…
В городе шли облавы, обыски, расстрелы: немцы искали евреев, коммунистов, партизан. Нет-нет да и гремел выстрел народных мстителей. Взрывалась граната, уничтожавшая немецких солдат и офицеров. Загорался немецкий склад. Сходил с рельсов фашистский эшелон. Немцы тех, кого подозревали в связи с подпольщиками, расстреливали, а то вешали прямо на улицах… Значит, народ не складывал оружия! Народ сражался! Но Нина уже решила, что путь к подпольщикам ей отрезан. О ней идет такая слава, что лучше не пытаться искать…
Между тем время шло. Красная Армия, ведя наступательные бои, освобождала территорию родной страны от фашистской нечисти. Она занимала город за городом. Приближалась к Краснокубанску.
Однажды Валя притащила с собой кипу советских газет, сунула Нине:
— Читала?
— Откуда у тебя это?
— А ты прочти, прочти!
Наманикюренный пальчик ткнул в статью: «Суд над предателями народа».
— Видала, что делается? — слышала Нина тихий, словно из-за глухой стены, истерический голос комендантской любовницы. — Видала?
Газета дрожала в руках Нины.
Перед глазами расплывались фамилии жителей освобожденных городов, осужденных за пособничество врагу.
«Меня тоже сочтут пособницей… — упало сердце у Нины. — Я и есть пособница… Чем я докажу, что невиновна? Чем?.. Меня же считают такой, как Валька… Тот парень… Он смотрел с такой ненавистью…»
— Надо уезжать! — почти кричала Валька. — Я сегодня же скажу своему — пусть увозит! Пусть увозит!..
Вечером к Нине пришел Генрих Грубер.
— Я имею честь просить руки вашей дочери, — церемонно сказал он матери.
Мать растерялась.
— У нас девушки выбирают мужей сами…
— Нет! — сказала Нина. — Нет!
Генрих Грубер не ждал отказа. Он был удивлен и расстроен.
— Фрейлейн Нина! — сказал Генрих Грубер. — Разве у вас есть причины ненавидеть меня? Мне казалось, мы можем понять друг друга. Мои намерения с самого начала были честны…
Как могла Нина объяснить этому человеку, что его вежливость не в силах искупить злодеяний его армии?! Что он для нее — воплощение всех бед и несчастий, обрушившихся на русскую землю?!
— Нет! — повторила Нина. — Никогда!
Офицер нервничал.
— Хорошо! — выдавил он наконец. — Вы вынуждаете меня сказать то, что я не имею права говорить… В ближайшее время наши войска с целью сокращения линии фронта будут вынуждены временно отступить… Сюда придут большевики… Вы понимаете, Нина?