Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
— Ты стреляться не вздумай, — озабоченно предупредил Бунцев. — Во-первых, ЧП, а во-вторых, неизящно. Ты валяй, как римский патриций: наладься в баньку и там вены вскрывай.
— Он бы пошел, да мыться не любит, — сочувственно сказал их сосед по комнате старший лейтенант Добряков.
— Ладно! — сказал Телкин. — Остряк!.. Ну, чего ржете? Обрадовались!
Скомкал письмо, полдня ни с кем не разговаривал, а кончил тем, что украдкой сочинил длиннейшее послание на Урал. В послании не было ни чужих стихов, ни намеков на загадочность телкинской натуры, мятущейся в роковом одиночестве, ни просьбы о присылке фотокарточки. Была только просьба не сердиться…
Через неделю Телкина простили. А еще через три недели, получив конверт со знакомым обратным адресом, Телкин на ощупь определил: фотокарточка!..
Штурман вскрывал конверт бережно и терпеливо. Он ясно представлял, как войдет в свою комнату, поставит фото на тумбочку и на вопрос старшего лейтенанта Добрякова: «Кто такая?» — равнодушно бросит: «Так, одна знакомая…»
И Добряков «умоется», потому что Катя, факт, похожа на Франческу Гааль из кинофильма «Петер» или в крайнем случае на Любовь Орлову.
Телкин это по письмам чуял!
Распечатав конверт, штурман озадаченно уставился на детски круглое девичье личико с кургузыми косичками и маленьким веснушчатым носиком. Он даже перевернул фотографию на обратную сторону.
Дней через пять Телкин рискнул показать портрет Добрякову.
— Ну, как?..
— Детский сад, — сказал Добряков. — Откуда выкопал?
— Да так… — тоскливо сказал Телкин.
И обозлился на Добрякова. Много он понимает! А глаза какие! И вообще…
— Смотрите, Александр Петрович! — сказал Телкин Бунцеву. — Вот та самая уралочка. Я не показывал?
Телкин ревниво следил за твердыми, неуклюжими пальцами пилота, готовый в любую минуту подхватить фотокарточку, если Бунцев, упаси бог, ее обронит.
Но Бунцев карточки не обронил, а, отведя руку в сторону, чтобы получше рассмотреть лицо Кати, кивнул и сказал:
— Да-а-а… Хороша Маша, но не наша!..
— Ага! — сказал Телкин. — Поняли?
И, отобрав фото, тут же водрузил на тумбочку…
Переписка с Катей длилась уже полгода, в мыслях штурман уже не называл Катю иначе, как невестой, а получив посылочку с папиросами и носками, впервые назвал невестой и вслух. Правда, не при ребятах. При почтальоне. Но — назвал!..
Тело штурмана ныло от ударов, левый глаз заплыл, в спину то и дело подталкивали, чужая лающая речь резала слух, и все это было так ужасно, так неправдоподобно. Телкин настолько был уверен, что ничего подобного с ним никогда не произойдет, что ему еще казалось это наваждением, оно минет, сейчас минет…
Но он по-прежнему видел ноги в шерстяных носках, шагающие по брусчатке рядом с тупоносыми сапогами конвоя, он уже узнал эти носки, связанные для него Катей, узнал бежевую штопку на правом носке и неожиданно осознал страшную правду: это он, он идет по чужой улице без унтов, это его связали, его взяли в плен…
В плен?!
Телкин рванулся, раскидывая конвоиров, но удар прикладом опять свалил штурмана с ног, и он грянулся о брусчатку и проехался по ней, обдирая лицо о камни…
4— Надо уходить, товарищ капитан, — сказала радистка.
— Куда?
— Все равно. Надо искать дорогу.
— Дорогу? Ты думаешь, что говоришь?!
Радистка помолчала.
— Товарищ капитан, — сказала она, — разрешите, я объясню.
— Ну!
— Товарищ капитан, вы по званию старше и по должности. Вы командир. Но сейчас доверьтесь мне. Здесь оставаться нельзя, а пашней далеко не уйдешь… Надо искать дорогу.
— Где?! И зачем? Там фрицы!
— Нет там никаких фрицев, — сказала радистка. — Чего им ночью на дорогах торчать? Спят они ночью.
Бунцев покосился на Кротову.
— А ты ходила по дорогам? В тылу у немца, ходила?
— Ходила, товарищ капитан, — сказала радистка. — Вы доверьтесь. Пойдем!
Бунцев еще раз огляделся.
«А почему бы и нет?» — подумал он.
— Хорошо, веди, — сказал Бунцев вслух. — Куда пойдем?
— Туда, — не задумываясь, ответила Кротова и махнула рукой в сторону пожара.
— Туда?.. Город же там!
— Идите, идите, товарищ капитан! — позвала Кротова уже из темноты.
Каждые тридцать — сорок шагов они останавливались, нагибались, ножами счищали с унтов толстые, липкие ломти грязи. Бунцев вспотел. Он расстегнул меховую куртку, распахнул ворот комбинезона, снял шлем, но все равно ему было жарко и все равно приходилось отирать льющийся на глаза пот.
Радистка забирала влево. Полоса побледневшего зарева тянулась теперь по правую руку, и летчики шли вдоль этой далекой полосы.
«На восток идем, а надо на запад…» — думал Бунцев.
— Где твоя дорога? — спросил он Кротову на первой же остановке.
— Где-нибудь тут, близко, — сказала радистка.
— Откуда видно, что близко?
— Так ведь мы город огибаем, — сказала радистка. — Значит, должны на дорогу натолкнуться. Ведь какие-нибудь дороги в город ведут?
Бунцев промолчал. До такой простой истины можно было додуматься самому.
«Нервочки! — зло сказал он себе. — Нервочки!»
Они не сделали и сотни шагов, как радистка подняла руку.
— Что?
— Дорога, товарищ капитан.
Шоссе отделял от пашни неглубокий кювет. Радистка перебралась через кювет и ожидала капитана.
— Ну, и что теперь? — отрывисто спросил Бунцев. — Нам же на запад, к Телкину!..
Кротова открыто стояла посреди пустынного шоссе, поправляла унты. Разогнула спину.
— Вы не охотник, товарищ капитан?
— При чем тут охота?
— Утку, знаете, как стреляют?
— Лекцию читаешь?
— На перелете ее стреляют, — сказала радистка. — Она с кормежки на дневку всегда одним прямым путем летит. Здесь ее и колотят.
Это была вторая простая истина, но Бунцев не захотел принять ее.
— Так, — сказал он. — Утка, значит, прямиком летит… А кто петляет, ты знаешь?
— Заяц петляет, — невозмутимо ответила Кротова. — И если хорошо петляет — гончие лапы собьют, пока разыщут, товарищ капитан.
Бунцев еще не перешагнул кювет.
— Все равно, — сказал он. — Все равно. Не дождутся, гады, чтобы я от них по кустам и канавам хоронился. Пусть приходят. Шесть пуль — им, седьмую — себе.
— Нет! Шесть пуль им — мало! — жестко пояснила Кротова, — Больше можно. — И напомнила: — Надо идти, товарищ капитан.
…Сумрак медленно, нехотя отступал, и, продолжая идти в нескольких шагах за Кротовой, Бунцев Еидел уже не только движущееся живое пятно, а различал шлем радистки, линию мехового воротника, покатые плечи, короткие, неестественно толстые в унтах ноги.
Шоссе по-прежнему вело в безлюдную серую мглу, но глаз уже угадывал, где асфальт натыкается на щебенку обочин, а бурая пашня — на травянистые откосы кюветов.
Бунцев оглядывался, напрягал слух: в неясных звуках этой выморочной поры ему чудились звуки погони. И хотя радистка теперь удалялась от города, ее спокойствие Бунцева тревожило.
— Смотри, рассветет скоро! — предупредил Бунцев.
— Ничего. Нам бы проселок найти, — не останавливаясь, ответила Кротова. — Свернем на проселок — разберемся…
— Рассветет — поздно разбираться будет, — сказал Бунцев.
Проселок попался шагов через пятьсот. Бунцев и Кротова свернули, около получаса шли на юго-запад, натолкнулись на тропу и пошли тропой.
Небо посветлело. Ночной бесцветный мир обретал первые краски. Прибитая тропа серела среди поля — бурого поблизости и по-прежнему черного вдали. Белесыми вихрами торчали рядом с тропой кустики полыни. Показалась стена неубранной кукурузы. Она уже не была сплошной: глаз различал отдельные стебли, листья, обломанные верхушки растений.
Зарево пожара над станцией Наддетьхаза потускнело. Стало видно: в небо поднимаются клубы дыма.
Кротова приглядывалась к окрестности. Остановилась.
— Придется там, — кивнула она в сторону кукурузы. — Очень светло…