Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Рахмат, дослер! — растроганно проговорил Умар. — Спасибо!
Долго еще сидели они, строя всевозможные планы. И если бы не сестра, то, вероятно, совсем забыли о сне. Лишь после третьего напоминания приятели разошлись по кроватям.
А наутро произошло странное происшествие. Проснувшись, Умар собрался умыться. Он полез в тумбочку и, к удивлению, обнаружил там страшный беспорядок: носовые платки валялись рядом с мылом, а тетради перемешались с табаком.
— Микола, а Микола, ты моя тумбочка смотрел зачем? — недовольно спросил Умар.
— Якого биса я там забув, — с обидой отозвался Гринько.
Танджибаев вопросительно посмотрел на Сергея. Тот тоже отрицательно покачал головой.
— Подожди, подожди, дорогой. — Умар быстро распахнул тумбочку Голубева. — Так и знал!.. Аллах!..
В тумбочке Сергея был такой же беспорядок.
— Мда-а, — протянул Сергей в раздумье, — рылся кто-то второпях.
— Сестра! — позвал Гринько возмущенно. — Що це за…
— Молчи! Говорить не надо! — схватил его за руку Умар, и, наклонившись к друзьям, старый пограничник отрывистым шепотом сказал: — Искали что, понимаешь? Платок. Твой память — платок желтый…
  
Глава шестая
 
ПОИСКИ
 
По прибытии в город Фролов первым делом направился в управление ОГПУ. Там о его приезде уже знали. Даже пропуск был заказан. Поднявшись на второй этаж, чекист по привычке одернул френч и постучал в кабинет начальника.
— Войдите, — раздался знакомый голос.
За столом сидел Кремнев, с которым они вместе работали в Петроградской ЧК еще в девятнадцатом году.
— Кого я вижу! Фролыч! — воскликнул Кремнев.
Друзья обнялись. Внешне они были совершенно разными. Массивный, высокий Фролов с тяжелым подбородком и сухопарый, жилистый Кремнев с рябоватым лицом. И все же что-то роднило их: то ли серые спокойные глаза, то ли высокие крутые лбы и упрямые складки у рта. Волосы у Фролова густые, черные, припудренные сединой, а у Кремнева — редкие, рыжеватые, а на макушке лысина.
— Постарел, старина, — ласково сказал Кремнев, усаживая друга рядом с собой. — Вон седины сколько прибавилось! Время летит как ветер… Ну, чем порадуешь?
Фролов начал рассказывать и, по мере того как он говорил, лицо Кремнева все более мрачнело. В скупых словах начальника штаба Хорезмского полка чувствовались горечь и печаль. Он рассказывал, а сам все время думал о тех, кто навсегда остался в знойных песках Каракумов. Перед взором Фролова проплывали картины последних боев, выход из окружения, тяжелый путь через пустыню. Без воды, без продовольствия бойцы упрямо шли по пескам. Нет, они не жаловались, не стонали, не роптали на свою судьбу. А уж если падали, то больше не поднимались. Фролову вспомнилось, как тяжело умирал пулеметчик. Высокий, крепкий, плечистый, настоящий русский богатырь, он держался очень долго. Несмотря на ранение, ни за что не хотел расставаться с пулеметом и упрямо шел в строю, неся на плече ствол. Лишь на третьи сутки он стал отставать. Ему попытались помочь. Но пулеметчик отказался. Двигался, пока мог. А потом сразу упал и сказал: «Все! Конец, братцы!» Товарищи попытались нести его. Четверо бойцов с трудом приподняли тяжелое тело товарища, Тогда пулеметчик сорвал бинты с раны и заявил: «Оставьте меня. Не хочу, чтобы из-за меня погибли другие. Идите!» Обливаясь кровью, он оттолкнул фельдшера, в последний раз поднял голову и, словно прощаясь, посмотрел на товарищей долгим взглядом. Было ему всего двадцать три года.
Пулеметчика, как и других, похоронили под барханом. Едва успели отойти, как песок моментально замел могилу. Сколько их, этих безымянных могил, в Каракумах!
Пять человек — это все, что осталось от роты, все, что удалось Фролову вывести из цепких лап пустыни. Но и оставшимся пришлось долго отлеживаться в лазарете, чтобы стать на ноги.
Кремнев выслушал печальное повествование до конца, не проронив ни слова. Некоторое время сидел насупившись. Потом вздохнул и осторожно положил руку на плечо друга.
— Отдохнуть бы тебе, старина, с месячишко, — тихо проговорил он, — но…
 
Кремнев развел руками и встал. Поднялся и Фролов.
— …обстановка здесь в настоящий момент напряженная. В связи с земельно-водной реформой подняли голову все недобитые остатки баев и мулл. Мутят народ, проклятые, пользуются темнотой и религиозностью дехкан. Меня еще в Москве при назначении сюда предупреждали. Но положение оказалось гораздо сложнее, чем там это представляют.
— Готов выполнить любое задание, — вытягиваясь, проговорил Фролов.
— Не так быстро, дружище, — улыбнулся Кремнев. — Денька четыре, ну, три, в крайнем случае, отдохнуть тебе еще следует. А потом…
— Согласен, только не запирай меня в штаб, — попросил Фролов. — Куда угодно, лишь бы не в штаб.
— Не волнуйся. В Хорезмский полк начальника штаба мы уже назначили. Кстати, полк вовремя помог отряду Кулиева. Банда Дурды-Мурата разбита. — Кремнев помолчал. — А чем бы тебе самому хотелось заняться?
— Самому? — Фролов медлил. — Понимаешь, меня очень заинтересовала эта история с желтым платком. Что-то подозрительно басмачи за ним охотятся.
— А я на эту деталь не обратил внимания. Думал, может, здесь и вправду так развито почитание убитых. Тем более что Ахмед-бек как-никак был у них главным атаманом.
— Нет-нет, поверь моему чутью. Тут что-то кроется.
— Ну что ж, не возражаю. Но срок дам сжатый, скажем, две-три недели — максимум. Договорились? Больше никак не могу. Нужен ты мне, старина.
Уже в дверях Кремнев остановил Фролова.
— А три дня отдыхать. Непременно. Слышишь? Это в срок не входит, — засмеялся он. — Отдыхать без всяких разговоров.
На другой день, несмотря на обещание отдыхать, Фролов занялся розысками Сергея Голубева. Ведь у летчика был тот таинственный талисман, который так неудержимо привлекал басмачей.
Но на первых порах Фролова постигла неудача. Он исколесил все летные отряды в округе, исходил все отделы штаба — Сергей как в воду канул. В авиационном отряде он числился пропавшим без вести.
Расстроенный вконец Фролов к концу четвертого дня вернулся в Дом дехканина, где снимал номер. Ему не верилось, что Серега, веселый, жизнерадостный Серега погиб. Он, как живой, стоял перед глазами: стройный, русоволосый, с застенчивой улыбкой на припухших по-детски губах. Он всегда смущался, когда Фролов заговаривал с ним о Джамге. Видно, она по-настоящему понравилась парню, хотя он отчаянно старался подавить в себе это чувство. «Ведь жена-то байская», — повторял он. Но чувство было сильнее его. Не погибни Джамга от рук басмачей, трудно сказать, как сложилась бы их судьба.
За то короткое время, что они были вместе, Фролов полюбил этого парня, так напоминавшего ему сына, убитого вместе с женой басмачами. Конечно, сыну было бы сейчас много меньше, чем Голубеву. Но Фролову представлялось, что сын вырос бы таким же высоким, статным, таким же увлекающимся, целеустремленным, как Серега. И таким же преданным революции. Уж об этом-то Фролов побеспокоился бы.
Нет, не мог погибнуть Серега. Не хотелось Фролову думать иначе. Он гнал прочь дурные мысли, только чем дольше продолжались поиски, тем упорнее эти мысли лезли в голову.
В вестибюле Дома дехканина Фролов неожиданно увидел своего верного ординарца Брамбаева, одного из пяти вырвавшихся с ним из пустыни. Брамбаев настолько ослаб, что ему пришлось задержаться в госпитале.
— Товарищ начальник, — бросился боец к Фролову, — тебя жду. Давно жду.
— Почему же в номер не зашел? Там бы подождал.
— Он не велит, — кивнул боец на швейцара в ливрее, важно восседавшего у двери. — Нельзя без хозяина, говорит. Хозяин разрешить должен.
 
Фролов с улыбкой посмотрел на своего ординарца. Он очень привязался к Брамбаеву за время службы в Хорезмском полку.
— Ну идем, — сказал Фролов. — Да, постой, как ты здесь очутился? Я же тебя в лазарете оставил. Поправляться велел.
— Зачем лазарет, товарищ начальник! Плохо лазарет. Не надо. Брамбаев совсем здоров.