Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
— Ни, — вмешался Семенычев, — у тебя с рыбой дюже гарно получается. Це дило тонкое. Не всякий смогет.
— А с нерпами, думаешь, легче? — спросил Мантусов. — Тоже надо уметь.
— Давайте разделим нашего верного Галуту на две равные, одинаковые половинки, — шутливо предложил Комков. — Он и тут поспеет, и там.
Сазонов укоризненно покачал головой.
— Дело-то серьезное. Давайте думать…
Неожиданно поднялся Воронец:
— Разрешите мне?
Просьба удивила всех. Солдатам было известно, что Воронец не охотник. Но они не знали другого. Сергей имел спортивный разряд по стрельбе. Семибратов это знал и обрадовался.
— Полагаю, товарищи, что против кандидатуры Воронца, лучшего стрелка в нашем взводе, возражений не будет, — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал Семибратов. Он не стал никого убеждать в своей правоте. Пусть уж положатся на его авторитет. Так будет лучше.
Он достал из кармана мешочек с патронами и молча отсыпал половину.
— Отчитаетесь за каждый выстрел, — сказал Семибратов, протягивая Воронцу двадцать восемь патронов.
Глава одиннадцатая
Жизнь на острове снова входила в свою колею. Десантники ловили рыбу, собирали шиповник. Воронец, дорожа каждым патроном, бил зверя, добывал шкуры. Семенычев оказался, как он сам выразился, «наипервейшим швалем». Он мастерил из шкур короткие кухлянки, колпаки, заменявшие шапки, чуни. Скрепленные жилами изделия получались грубыми и неуклюжими. В них было неудобно ходить. Зато они неплохо защищали от холода.
Когда на землю опускалась темнота, десантники собирались в пещере. Вечера были длинными, и до ужина у костра обычно проводились занятия. Мантусов брал автомат и заставлял бойцов по очереди разбирать и собирать его, называя детали. Потом Воронец на память читал статьи уставов и наставлений. Он многое знал наизусть.
Когда Семибратов впервые провел такие занятия, некоторые недоумевали. Что они — новобранцы? Или не знают устройства оружия? Да и автомат у них один на весь взвод.
Услышав такие рассуждения, Семибратов нахмурился. Чего другого, а отступления от армейских порядков он допустить не мог.
— Вот что, товарищи, — жестко сказал он, построив взвод. — Давайте условимся раз и навсегда. Никто в запас нас с вами не увольнял. Мы продолжаем служить в армии и должны делать все, что положено военному человеку.
В тот же день он приказал Мантусову позаботиться о внешнем виде бойцов. Некоторые стали отпускать бороды. Этого еще не хватало — немедленно сбрить. Вместо бритвы есть специально отточенный Галутой нож и предоставлено личное время. На головных уборах, независимо от фасона, как символ принадлежности к Советской Армии, должна быть обязательно звездочка. Если кто потерял — сделать. Пусть вырежут деревянные или, еще лучше, из розового крабового панциря. Сержантам необходимо повысить требовательность. Без этого нельзя. Никаких скидок на островную жизнь!
Как-то вечером к Семибратову подошел Сазонов и нерешительно сказал:
— Я вот тут надумал, командир: надо бы нам что-то вроде политчаса устраивать. Как полагаешь?
У Семибратова уже мелькала такая мысль. В училище много говорили о политическом воспитании бойцов. Был даже специальный предмет: партполитработа. Но он не знал, как в их положении к этому подступиться. Предположим, введут они политчас. О чем говорить на нем? Ну, для начала о ходе войны еще можно рассказать, о победе в Берлине. А дальше что? Они же не имеют ни малейшего представления о том, что происходит в мире. Даже не знают, кончилась ли война с Японией.
Семибратов задумался. На Родине, наверное, мирная жизнь началась. Восстанавливают города, заводы. Новые стройки небось развернули. Эх, взглянуть бы одним глазком!
Сазонов настойчиво ждал ответа. Он стоял перед Семибратовым и вопросительно смотрел на него.
— Ну хорошо, — вынужден был после паузы снова заговорить Семибратов. — Как же ты мыслишь проводить этот политчас?
— Сомневаешься?
— Понимаешь, Трофим Игнатьевич, нас еще в училище предупреждали, что боец не любит пустопорожней болтовни. Уж если говорить, надо дело говорить. А когда сказать нечего, лучше помолчать.
Широкие брови Сазонова хмуро сошлись над переносицей, в них особенно заметной стала обильная седина.
— Не согласен, командир, — резковато сказал он. — Неправильно ты рассуждаешь. Нам есть что сказать людям. Есть! — повторил он убежденно. — О стране. О революции. О партии. Да и про дела текущие — тоже…
Мичман говорил взволнованно, непримиримо. Семибратов не без удивления посмотрел на своего невозмутимого парторга. Оказывается, тот может быть и таким! Собственно, чему тут удивляться? Его это кровно задело. Что ж, пожалуй, он прав. Даже наверняка прав!
Во взводе начались политзанятия. Официально их не объявляли. Семибратов считал (Сазонов был с ним согласен): чем проще, доверительней обстановка во время бесед, тем лучше бойцы воспримут серьезные вещи.
Один политчас Сазонов поручил провести Воронцу. Тот пожал плечами. Может, хватит того, что он ведет занятия по уставам?
— Географию знаешь? — спросил его Сазонов.
— Ну, предположим…
— А про Курилы помнишь? Вот и разъясни.
Слушали Воронца внимательно. В пещере стояла тишина. В скалах посвистывал ветер да шумел прибой. Воронец неожиданно увлекся. Когда-то он любил читать книжки о путешествиях. Рассказывая, Воронец как бы заново открывал для себя окутанные дымом и пеплом вулканы, клокочущие паром гейзеры, кипящие озера, горячие пляжи на побережье…
— Курильская островная дуга — это удивительный край, — говорил он. — Тут вплотную столкнулись север и юг, тундра и субтропики: рядом кедровый стланик, мох, лишайник и бархатное дерево, тис, бамбук, гортензия, лианы.
На стене пещеры Воронец мелом нарисовал по памяти карту Курильских островов. И теперь, водя по ней прутиком, горячо продолжал:
— С юго-запада на северо-восток острова тянутся на тысячу двести километров. Нижняя точка соответствует примерно широте Сочи. Понимаете?
— Кабы знать, где туточки наш остров… — Семенычев вздохнул.
— Без приборов трудно определить. — Воронец оценивающе посмотрел на «карту». — Но мне почему-то кажется, что мы находимся где-то невдалеке от Малой Курильской гряды. И если судить по растительности, то, пожалуй, ближе к югу.
— А другие острова далеко? — подал голос Шумейкин. Обычно во время бесед он помалкивал. А однажды даже, криво усмехнувшись, процедил: «У нас в лагере такая же петрушка была, тоже… воспитывали…»
Все с любопытством повернулись к Шумейкину.
— Тебе-то зачем эти сведения понадобились? — спросил его Галута. — Али в гости туда собрался?
Шумейкин не удостоил его ответом. Но этот вопрос заставил Воронца задуматься. Когда-то он отчаянно спорил и с Семибратовым и с мичманом, утверждая, что неподалеку должны быть острова. Ведь их тут тысячи… Потом усомнился: кто знает, может, штормом отнесло катер далеко в океан? Помедлив, он сказал:
— Не исключена возможность, что в нескольких десятках миль к востоку или к северо-востоку от нас находится суша. Просто мы не знаем этого, а определить не можем.
— Други мои, разве вы не догадываетесь? — вмешался Комков. — У нашего Шумейкина там дорогие родственнички проживают. Вот он и жаждет совершить морскую прогулку.
Бойцы сдержанно засмеялись.
— В нашей шлюпке в самый раз по океану прогуливаться, — заметил Галута. — Подходящая посудина концы отдавать…
Висевший над островом туман стал редеть, распадаться на клочья. Ветер подхватывал их и, разрывая, швырял на камни, Меж сопок проглянуло тусклое, будто заржавевшее, солнце. Но скоро оно скрылось, затянутое низкими облаками. Пошел снег.
Второй день рыбаки возвращались почти без улова: одна-две рыбины не в счет. Разве по стольку ловили прежде! Бывало, отойдут на шлюпке недалеко от берега, закинут удочки — и пошли таскать одну за другой: сайра, камбала, палтус… А теперь попадаются лишь жалкие окуньки, да и то изредка. Возле песчаной косы рыба и вовсе перестала ловиться. Даже крючки, которые Сазонов смастерил из тонких гвоздей, найденных на берегу в досках, выброшенных океаном, оказались бесполезными.